— И кацапы заодно с ними!
— И кацапы! Так что же пиво?
Я обещаю, чтобы отстал. Ведь, справедливости ради, у этого Струпьева есть одно достоинство: он говорит то, что думает, как шекспировский шут, вот только ума и такта, в отличие от шута, ему явно не хватает. Поэтому опера зовут его за глаза: «Двадцать одно, перебор».
Отделавшись от почты, я отправляюсь на бульвар, и снова все идет, как обычно: снежные крошки, перекатывающиеся под слабыми порывами ветра по асфальту, точно перловые крупинки на дне кастрюли, вороний грай на верхушках деревьев, сонная барышня, заваривающая в аппарате кофе…
«А вот турки приготавливают кофе на раскаленном песке, — думаю я, прислушиваясь к грызущему кофейные зерна, урчащему и брызжущему кипятком аппарату. — Необыкновенно вкусно! Кстати, знает ли что-нибудь об интересе к моей персоне господин Струпьев? Не потому ли зазывает на пиво, хитрован?»
В кабинете у первого заместителя начальника управления по борьбе с организованной преступностью Струпьева после недавнего ремонта посвежело, но стенка со встроенными шкафами прежняя, совковая, из неумело подогнанных древесных плит на «музыкальных» петлях, с кое-где облупившимся желтым лаком и отверстиями на месте давно выломанных деревянных ручек. Зато на противоположной стене, над новехоньким письменным столом, появился жестяной, красиво отчеканенный герб с аббревиатурой управления, под гербом пришпилена бутафорская сабля в ножнах, по обе стороны от нее — остекленные, в рамках, грамоты и приветственные письма хозяину кабинета. Как говаривали в старину, лепота, да и только!
— О, какие люди! — поднимается мне навстречу смуглый как цыган, кургузый крепыш с темным, коротко стриженным чубчиком наискосок лба и скользкими, хитрыми, лисьего разреза глазами. — У Феклистова были? Он сейчас только спрашивал про вас. Говорит, ополчились за что-то на нас, а? Я отвечаю: быть такого не может! Не такой человек Евгений Николаевич, чтобы…
Не удержавшись, он вворачивает несколько непечатных слов — в подтверждение моего истинного благородства и нашей нерушимой дружбы. Прямо тебе Москва — Пекин!
— А вы не забывайте, что зарплату я получаю не в вашем управлении, а в прокуратуре, — и все сразу станет на место. Я Феклистову сотни раз говорил: из каждого дела, где трое и больше обвиняемых, не сотворишь организованную группу. Не понимает! Пример приводил такой: сколько встречается в жизни красивых женщин, но нельзя переспать с каждой.
— Но нужно стремиться к этому! — подскакивает на маленьких крепких ножках Струпьев, заглядывая мне в глаза и сально ухмыляясь.
Нужно стремиться… Поди ж ты, какой сексуальный гигант выискался!
— Вы нас должны поддерживать, Евгений Николаевич! Все мы работаем на результат. А эти козлы…
— У нас с вами результат должен быть один, а задачи разные.
— Ай, Николаевич! Помню, был в армии такой прапорщик, Козлотуров, так он, чтобы выходило быстрее, сыпал гречневую кашу в борщ и ел: все равно, говорил, в результате перемешается. Каково? — хохочет козлиным тенорком Струпьев и носится, скачет по кабинету, точно не знает, куда девать переполняющую его энергию. — Пьем сразу пиво или капнем коньяку в кофе? А? Для разгона?
— Так у вас, верно, и коньяка нет.
— Зато есть водка, отличная водка! Зачем нам (непечатное междометие) коньяк? Нам коньяк не нужен. Вы когда-нибудь видели, чтобы настоящие врачи (не коновалы с пьяными мордами, а врачи, например хирурги) пили коньяк? Спирт пьют, собаки, или глушат добрый самогон! А от коньяка у меня желчь разливается, я тогда, если много выпью, прибить могу, кто под руку подвернется. Не надо нам (снова междометие) коньяка!
Мы садимся к приставному столику, Струпьев отрывает от красочного настенного календаря, напечатанного в областной типографии по заказу управления, огромный лист с надписью «Февраль», под которой, под надписью, фотокадры из кинофильмов «Ликвидация», «Место встречи изменить нельзя» и сборная цитата: «Вор должен сидеть в тюрьме! И учить Уголовный кодекс — от заглавной буквы “У” до тиража и типографии», — и стелет на стол вместо клеенчатой скатерти.
— Плевать на февраль! — разъясняет моему недоуменному взгляду. — Все равно месяц заканчивается, а стол у меня новый, еще поцарапаем.
Из запрятанного в одном из стенных шкафов холодильника достает початую бутылку водки, две бутылки пива и пакет с таранью. Мать честная: пир на весь мир! Я кривлю губы и пеняю брюзгливо:
— У вашего предшественника всегда были заготовлены свежее сало, консервированные грибы, салями, а сейчас из холодильника запах, будто мышь сдохла. Что это за тарань, сколько этой бабушке лет?
— Обижаете, Николаевич! Это с виду она пересохшая, а хорошо взяться — бочку пива с ней выпить можно!
