Я расплачиваюсь за услуги, и Натан порывается принести мне кассовый чек, а я царственным жестом останавливаю его: спасибо, не надо! Мы оба играем в игру, в которой каждую секунду кто-либо, к обоюдному удовольствию, нарушает общепринятые правила и нормы поведения: и юрист, и простой обыватель. Это — к размышлению о букве закона. И однако стоит мне надеть мундир и сесть за рабочий стол, как буква закона выпрыгивает, как черт из табакерки, крутит и вертит мною, нахмуривает мне брови и искривляет брюзгой рот. Да, непостижимы противоречия жизни человеческой! Или, как говорит недалекий Выхристюк, «селявуха».
Машина выстыла за время, которое я продремал в кресле у Натана, и кожаное сиденье неприятно обнимает меня и обволакивает холодом. Пятна света просеиваются отовсюду, налетают, проскакивают и слепят глаза: фонари вдоль дороги, зажженные фары несущихся по встречной полосе автомобилей, рекламные отблески и витрины с призрачной иллюзией тепла и уюта. Я завожу двигатель и невольно оборачиваюсь в сторону, откуда пришел: за огромным стеклом витрины мне мерещится стоящий перед зеркалом с расческой и ножницами в руках виртуальный Натан и, кажется мне, немо и самодовольно беседует сам с собой.
«И в самом деле, виртуальный, — думаю я, — как виртуален остальной мир, где меня
И тут я понимаю, что мне, подстриженному и благополучному, попросту некуда ехать. Да, у меня есть дом, пустой и гулкий, и почти не осталось страха от осознания виртуальной тени, крадущейся за спиной. Но, словно брошенному ребенку, мне не к кому прислониться и пожаловаться на жизнь, а так хочется. Именно сейчас, сию минуту.
Подумав, я набираю по мобильному телефону номер матери — единственной, кто у меня остался в реальной жизни. Правда, я вижу ее все реже и реже — благо, в свои восемьдесят лет она на удивление крепка и бодра и сама себя обиходит, — и однако же червь укоризны донимает меня порой. Я кажусь себе черствым и бездушным. Я каюсь, но ненадолго и не совсем искренне. Ведь у каждого — своя жизнь, и когда мать была молода и весела, она не торопилась жертвовать своим временем ради меня. И это правильно. Но не совсем. Скорее так: никто не знает, как правильно. И потому поступает, как выучен всем ходом своей жизни.
— Извини, что поздно, — кричу я как можно громче и разборчивей, ибо она, как и большинство стариков, глуховата. — Давно тебя не видел. Что нового?
— Телевизор сгорел к чертям собачьим! — отвечает мать низким голосом, причмокивая то и дело вставной челюстью у самой мембраны телефона. — Зубы вываливаются, когда ем. Дрянь зубы! А так — все отлично. Лучше не бывает. Еще бы какого-нибудь мужчину помоложе! — хихикает она в трубку. — А как
— Полгода, как съехала к своей матери.
— Скажи на милость! Что ей от тебя было нужно? Какого рожна? Так ей не скажи, эдак не посмотри… Тьфу, мимоза!
— Мама! — вздыхаю я с укоризной в голосе.
— Вот еще что хотела тебе сказать, — не обращая внимания на мои вздохи, напирает она. — Почему я хорошо сохранилась? На все плевала, жила естественно, пила и ела вдоволь, ни в кого не влюблялась, зато мужчины любили меня. И ты так живи. Как говорит твой приятель Фима, не бери дурного в голову, тяжелого в руки, поганого в рот. Найди себе бабу попроще да помоложе, без фокусов, и живи, как все люди живут. А твоя — мимоза и мимоза! Принцесса на горошине!
— Продукты тебе кто приносит? — тороплюсь сменить тему разговора я. — Бываю по выходным на рынке, могу подсуетиться…
— Нет уж, сама управлюсь. Творог мне не выберешь, никогда не умел, и сметану всегда покупаешь кислую. — В трубке слышно щелканье и причмокивание, выпавший протез вставляется на место, и она продолжает со вздохом: — Ем, правда, меньше, как-то все мне невкусно. Если только под рюмочку… Есть у меня мензурка грамм на двадцать пять, так я во время обеда того…
Она смеется, а я думаю: как странно — у меня с матерью сложились ровные, спокойные отношения близких людей, но эти отношения мало чем напоминают возвышенную любовь сына и матери. Я все меньше и меньше думаю о ней с нежностью, а может быть никогда о ней
Но почему безответную? Ведь она любит и всегда любила меня. Правда, мне почему-то казалось — любит
— Рад был тебя слышать, — я тороплюсь завершить разговор, чувствуя угрызения совести, словно в чем-то важном для меня и глубоко запрятанном во мне ее укоряю. — Постараюсь в воскресенье приехать. Привезу что-нибудь вкусное.
— Той рыбки, что в прошлый раз…
