Прискорбные обстоятельства полностью

Адвокат Налапко сказал: не бывает невиноватых. Выходит, я виноват, что так складывается у меня жизнь? Всегда и во всем виноват только я один?! Но тогда, по логике вещей, и все остальные виноваты, все, живущие сегодня на грешной земле. В чем-то виновата и моя жена. Оба мы виноваты, что не умеем каяться и прощать, даже если устали от бесконечных раскаяний и прощений. Может быть, именно в этом — смысл и тайное предназначение бытия. Человек перед человеком виноват. Каждый перед каждым. И выход из этого состояния вины — постоянное раскаяние и прощение. Только так и никак иначе!

«Почему я не остановил ее? — спрашиваю себя я, испытывая внезапное и тягостное чувство вины перед женой. — Почему потом, когда все случилось, не попытался ее вернуть? Даже вникнуть не попытался, за что она со мной так? Испугался, что откроется то, что уже непоправимо? Что не будет надежды на возвращение? Но, собственно, какая может быть надежда, — она не тот человек, который уходит, чтобы потом вернуться! За исключением одного обстоятельства: что хоть немного еще любит меня».

Я останавливаю машину, выхожу на дорогу и, запрокинув голову, смотрю на прореху в небе. Оттуда проглядывает, пульсирует слабой светящейся точкой одинокая звезда, тогда как остальные скрыты за плотным нагромождением облаков. И хорошо, и славно! Мне не нужны другие звезды! Я люблю эту одну, люблю, насколько умею, и, убейте меня, не понимаю, как это возможно — навсегда оставить то, что еще вчера было смыслом прожитой нами жизни!..

— Есть, есть объяснение всему, есть причина! Должно быть, эта причина скрыта во мне, вот только я ее не заметил.

Я возвращаюсь в машину, выжимаю газ и еду — нет, несусь как угорелый к близкому перекрестку, где кольцевая отворачивает к городу. При этом свободной рукой я отыскиваю мобильный телефон, вглядываюсь в дисплей и нажимаю, нажимаю кнопку за кнопкой. Чувство вины неодолимо, оно ширится во мне, и потому я ошибаюсь, происходит за сбоем сбой, но я перебираю номер снова и снова. Вызов, вызов, вызов — бесконечность зуммера, одиночества и вины. Не бывает невиноватых! Не бывает, не бывает…

Но вот соединение, она наконец нашлась, но молчит, даже дыхания я не слышу. Мы оба молчим, пока машина делает свое дело — несется по улицам и проулкам, неумолимо возвращая нас друг другу.

В книге Екклезиаста сказано: «Все — суета и томление духа».

Прошел год. Казалось, все должно было претерпеть изменения, стать иным — и однако же ничего не переменилось, пребывало в застывшем состоянии, не сдвинулось с места. То есть время текло, сыпалось песком сквозь пальцы, а жизнь остановилась, словно поезд на полустанке, и стояла, стояла… Или то была иллюзия стояния на месте, подобная иллюзии бесконечности жизни, как бывает, когда безоглядно живешь и не смотришься в зеркало, а потом вдруг глянешь — и ужаснешься произошедшим переменам?

За год, что прошел, я не стал мудрее или осторожнее, не научился подстерегать в засаде себе подобных, строить козни, подсиживать и злобиться втихомолку. Не стал я и более одиноким, просто одиночество приобрело во мне несколько иное качество: я все больше и больше смотрел на окружающий мир со стороны, не сживаясь с ним, но и не выпадая из него. Такой себе волк-одиночка, изредка принужденный охотиться в стае, но после ускользающий в свою берлогу. У меня даже заставка в ноутбуке была соответствующей: волк и лунная ночь.

Вместе со мной дичал и глох чуткий дом: в малиннике под забором проросла и укоренилась крапива, крыша слегка просела, точно намокшая под дождем фетровая шляпа, куст сирени прилег на подоконник и уже не поднимался, стучал и скребся ненастными ночами в стекло и бесцеремонно заглядывал в дом.

Абрам Моисеевич облинял, пошел рыжими пятнами по черной шерсти и обзавелся седыми старческими бровями. Тем не менее однажды, в мое отсутствие, он ненадолго позабыл о старости, исхитрился отпереть клетку и слопал несчастную Глашу, овдовевшую незадолго до того, после внезапной кончины попугайчика Гоши. Разумеется, котяра был нещадно бит веником и оставлен без ужина. А я в печали (разоренная клетка напоминала мне собственный дом) вынес оставшиеся от Глаши перья в сад и упокоил под орехом, сам же растопил вечером камин и, презрительно щурясь на всполохи огня, надрался коньяком — за все печали и радости одновременно.

В самом деле: Глаша с Гошей безвременно погибли, битый кот выл и злобился под кустом сирени, огонь вился у ног медно-красным удавом, готовым каждую секунду изойти из камина и сожрать вокруг себя все и вся. Какие тут, к черту, радости? Довлеющая длань бытия простерлась и ужасала, или что-то там простерлось другое…

Но и в главном миновавший год оставался для меня «в миноре»: жена ко мне не вернулась, и это стало невосполнимой утратой в моей жизни.

— Не любишь — что же мне делать рядом? Не привыкла просить милостыню. Тут уж однозначно: все или ничего! — сказала она в последнюю нашу встречу, сродни поминкам.