За всё это время он ни разу не улыбнулся, — даже тени улыбки не появлялось на его каменном лице, — он был очень суровым, таким же суровым и непреклонным, как его персонажи в кино. Человек Валуев мало чем отличался от актера Валуева: та же фактура, та же энергетика, тот же мощный голос, тот же стальной стержень внутри, та же авторитарность и подавляющий взгляд, — но всё это уже не было таким ярким, красочным и утрированным, как в синематографе. В жизни актёры являются бледными копиями самих себя — и внешне, и по содержанию, словно в телевизоре кто-то убрал цвет.
Когда Валуев растворился в темноте аллеи и постепенно затихли его шаги, я спросил Юрия Романовича:
— А он действительно непьющий… или подшитый?
Режиссер улыбнулся грустной улыбкой и ничего не ответил.
— Я всегда думал, что он — любитель выпить, — домогался я.
— Да с чего ты взял? — спросил Юра, хитро улыбнувшись.
— Уж больно органично он выглядел в роли запойного художника…
— А-а-а… Кризис среднего возраста.
— Там и Карапетян алкаша играет, такого
— Да все мы — алкаши, — буркнул он недовольно, и тень разочарования скользнула по его небритой физиономии. — Наше поколение… да и ваше… гиблое. Мы вино начали пить вместе с молоком матери. Я даже не помню, когда в первый раз приложился к бутылке. Давно это было. Так всю жизнь на кочерге и проскакал. Мне ещё полтинника нет, а я уже многих друзей похоронил. А вот Александр за ум взялся — галстук на горле затянул. Ай! — крикнул он и от досады махнул рукой. —
— Сейчас он вообще не пьёт, — продолжал Юра нахваливать своего подопечного; было видно, что он Сашу очень уважает, и уважает его не только как артиста, но и как мужика. — После свадьбы остепенился. Пьянки, гулянки — всё осталось в прошлом. На баб даже не смотрит, но как-то потускнел, потерял пластику, живость.
— Ага, лицо у него словно окаменело, — подтвердил я. — Ему с таким выражением остаётся только ментов воплощать или генералов ФСБ.
— А больше никого и не надо, — иронично заметил Агасян.
Мы закурили. Вновь подошла официантка. Юра вопросительно посмотрел на меня — я ответил, что мне
— Знаешь, что я думаю? — спросил я.
— Нет, — ответил он равнодушным тоном.
— Что это всё — ненадолго. Рано или поздно он развяжет узелок. Алкоголизм — это не временное помешательство, а карма человеческая. Такая же неотъемлемая черта характера, как вспыльчивость или малодушие.
— Чё серьёзно? — спросил он, делая испуганное лицо. — А то я, глядя на Сашку, тоже решил завязать.
— Даже не пробуй! — ответил я категорично. — Я один день не пью — хуйня полная. Жизнь без алкоголя, как манная каша без масла.
— Жизнь прекрасна и удивительна, если выпить предварительно! — с упоением произнёс я и продолжил перемывать косточки бедному Александру: — Вон, посмотри на Валуева… Несчастный человек. Это не лицо — это гипсовая маска. В глазах — зелёная тоска, как на донышке пустой бутылки, с праздников закатившейся под диван.
— Красиво излагаешь, — похвалил Юра и аккуратно пододвинул ко мне стакан. — Это неизбежно, Эдуард. Не сопротивляйся. Сам же говоришь: «рано или поздно». Давай накатим, братишка… Конец — всё равно один. — При этом физиономия у него была самая добродушная.
Он поднял стакан и предложил чокнуться. Я сперва замешкался, поскольку в моей голове тут же прозвучали напутственные слова батюшки: «Если не выдюжишь, не хочу тебя больше видеть», — а потом словно вожжи отпустили и всё стало безразлично. Я поднял стакан — мы чокнулись, дружно выпили, и жизнь дальше покатилась под горочку.
— Ты, случайно, не пишешь? — спросил меня Агасян, облизывая губы и разминая пальцами сигарету, а я почувствовал, как мои кишки прожигает это дьявольское зелье; мне даже показалось в какой-то момент, что горячее и липкое вытекает из моего ануса, — я испуганно поджал ягодицы и скромно ответил:
— Да так… потихоньку… в ящик… А что?
— Есть в современном кино очевидная проблема.
— Какая?
