— Нет хороших сценариев. В стране — не только экономический кризис, но и кризис жанра: людям совершенно нечего сказать. Кино вырождается, потому что уходят люди, прошедшие войну, сталинские лагеря, голод, лишения, но главное — восходящие на стыке радикальных исторических перемен, которые всегда являлись мощным катализатором в искусстве. Уходят, батенька, настоящие идейные творцы, а на смену им приходят мажоры, которых интересуют только бабки и сексуальные развлечения. Они даже понятия не имеют, что любой творческий процесс требует полного самоотречения и аскетизма. — В качестве аргумента он поднял палец, увенчанный роскошным турмалиновым кварцем, и помахал им в воздухе. — Нет сейчас таких людей, как Мережко, Бородянский, Володин… И труба стала ниже, и дым пожиже, вот и приходится всякую хуйню про ментов снимать. Лично меня уже тошнит от этих фильмов, но ведь как-то надо жить. — Когда он это говорил, у него было очень грустное лицо, и мне даже показалось на секундочку, что он не прикалывается, хотя я уже понимал, на сколько этот человек непредсказуем и склонен к перевоплощениям; он мог сыграть любую роль: рефлексирующего интеллигента, прожжённого циника, добродушного плута, весёлого гедониста, влюблённого романтика, жёсткого руководителя, — но никто и никогда не знал, кем он является на самом деле, потому что этого не знал даже сам Юрий Романович.
— Совершенно не с кем работать, — добавил он и протянул руку к пачке сигарет.
— О чём ты говоришь? — удивился я. — В твоём распоряжении — лучшие актёры российского кинематографа. С такими звёздами можно в любой проект вписаться!
— Да я бы всех, — крикнул Юра, выпучив на меня глаза, — променял бы на одного духовитого сценариста, который смог бы меня чем-то удивить!
— Но этого уже давно не было, — спокойным голосом продолжил он. — А если быть более точным — никогда. В этом и заключается моя трагедия.
Он меланхолично закурил, выдохнул большой вязкий клубок дыма, потом огляделся по сторонам и продолжил практически шёпотом:
— Что касается актёров, так я не считаю их творческими людьми. Это просто — марионетки, которых я дёргаю за ниточки. Они участвуют в процессе лишь косвенно: ничего не создают, ничего не решают, не генерируют никаких идей… Слова им пишет сценарист, кинооператор отвечает за их визуальный образ, обстановку и костюмы создают художники, а ещё есть монтаж, цифровая обработка, мастеринг и прочая хуйня. Спрашивается: за что актёры получают бабки?
— За перевоплощение?
Он громко рассмеялся.
— Эдуард… Как правило, они являются заложниками собственных амплуа, и даже такие великие актёры, как Смоктуновский, всю жизнь играют одну и ту же роль. А вот деньги они получают за то, что им дано от бога… Это внешность и харизма. Любой проститутке, любой рыночной торговке, любому спекулянту и мошеннику приходится чаще перевоплощаться, нежели нашим актёрам из «мыльных опер». Они просто находятся в кадре — носят свои пиджаки, говорят заученные тесты, фальшиво улыбаются, плачут, и для них это — такая же повседневность, как для многих сходить на работу. Не боги горшки обжигают, и в кино снимаются самые обыкновенные люди, но почему-то вся слава достаётся им, а имена гениальных режиссёров, сценаристов, кинооператоров всегда остаются в тени.
— Злой ты, Юра… Прямо Карабас Барабас! — пошутил я.
— Ты не прав, — мягко, с улыбочкой ответил он, совершенно изменив выражение лица, и даже глаза его потеплели и стали чуточку влажными. — Я очень люблю своих актёров. Они — для меня, как дети: иногда приходится поругать, а иногда и ремня всыпать. А как ещё по-другому? Очень несознательный народ.
— Ничего страшного, — согласился я. — На меня отец матом ругается, «долбаёбом» называет, так я даже не обижаюсь. Пороть прекратил, когда мне шестнадцать лет было. Жёсткий человек, но я его очень люблю и уважаю… потому что он по-своему прав. Его, между прочим, тоже Юрой зовут.
— А вообще-то ты не производишь впечатление долбаёба, — сказал Агасян, глядя на меня с оптимизмом.
— Хм, — скромно улыбнулся я. — Первое впечатление всегда обманчиво.
— Ну не знаю… Я долбаёбов на своём веку повидал.
— А я — латентный, вялотекущий… Вроде нормальный-нормальный, а потом как выкину что-нибудь
— То есть советуешь держаться от тебя подальше? — спросил он, глядя на меня с лёгким испугом и даже с некоторой брезгливостью, как смотрят обычно на душевнобольных.
— Я для окружающих не опасен. Я опасен в первую очередь для самого себя.
— Ну и хорошо, — выдохнул он с облегчением, — а то я в собутыльники тебя записал. Ничего не имеешь против?
— Нет.
16.
