— Ты почему сегодня опять бухаешь? — спросила Мансурова и слегка поёжилась, потому что с моря подул прохладный ветерок.
Я ничего не ответил, а просто обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Она посмотрела на меня с удивлением и спросила:
— К чему эти телячье нежности?
— Я просто тебя люблю, — ответил я, и, повернув голову, поцеловал её в губы, ощутив острый запах лука и винного перегара.
— Соловья баснями не кормят, — злобно прошипела она и попыталась встать, но я удержал её рядом с собой и боковым зрением увидел, как поднялся с брёвнышка Махно, — это было довольно резкое движение, и выглядело оно демонстративно…
— Отпусти меня!
— Ой-ой-ой, какой щикарный мущщщина, — с издёвкой произнёс я, а он в это время «красиво уходил в закат», поводя плечами и вкладывая в каждый шаг столько же достоинства, сколько и безразличия; на фоне тёмного зловещего парка в мерцающих бликах костра Жека смотрелся как матадор, покидающий арену.
— Ты с ним трахаешься? — спросил я и оскалился омерзительной улыбкой.
— Пошёл ты, малохольный! — ответила она и вырвалась из моих навязчивых объятий.
— Догоняй свой последний поезд. — Я грубо хохотнул.
Когда ушла жена, на меня вновь навалилась тревога, — она буквально выворачивала меня наизнанку. Я подошёл к столу и налил себе стакан водки. Опрокинул его и закусил маленьким корнишоном — по телу побежала волна обманчивой эйфории. За спиной раздался приятный женский голос:
— Не всё потеряно, если вы ещё ссоритесь… — Я оглянулся. — Совсем плохо, если уже нечего выяснять и нечего делить. — Это была Лариса Литвинова.
Меня всегда восхищала её колдовская красота, но я никогда не видел её так близко, — в тот момент я ощутил на своей коже тепло её магических глаз. Без каких-либо сомнений, она была роковой женщиной, а такие редко бывают счастливы в семейной жизни, потому что «красота — это страшная сила», как заметила однажды Фаина Раневская, и мужики на самом деле бояться красивых женщин, особенно таких femme fatale, как Лариса. Когда я смотрю «Жестокий романс», то бесконечно восхищаюсь её талантом: ну как могла эта хищница, эта убийца китов, настолько перевоплотиться и сыграть классическую жертву — эту глупенькую, наивную девочку, которая только и думала о том, как бы побыстрее выскочить замуж? Наверно, ей и в жизни приходилось играть подобные роли, хотя не берусь это утверждать.
— В том-то и дело, — грустно промямлил я, — что выяснять уже нечего. Всё и так ясно…
— А что… что вам ясно? Вы ещё такие молодые, такие сексуальные… Всё ещё можно исправить. Всё ещё можно вернуть.
— Любовь не вернуть, — спокойно ответил я.
— А ты можешь сказать, что по большому счёту изменилось с тех пор, когда вы встретились и полюбили друг друга? Она — это она. Ты — это ты. Ну может быть, стали чуточку умнее, взрослее… И это позволяет вам по-новому взглянуть на свои отношения, то есть любить не только глазами, руками, чреслами… — Она чуть запнулась, словно искала подходящее определение. — … а ещё и сердцем, и душой… Если хотите… даже умом… А почему бы и нет?
Я внимательно наблюдал за ней: за каждой её мимической морщинкой, за тем как мнутся её гуттаперчевые губы при каждом слове, за тем как меняется выражение глаз и двигается кончик носа, — и совершенно отчётливо понимал, что она не верит в собственные слова, что она ими просто жонглирует, но мне было очень приятно: доставляя тактильное наслаждение, в мою ушную раковину проникал её певучий бархатный голос, и я бы мог слушать и слушать его до бесконечности, до самого рассвета, когда совершенно побледнеет луна, небо станет молочно-голубым и поднимется жемчужное солнце, а ещё, словно страусиновым пёрышком, она ласкала моё самолюбие…
— А Вам не кажется, — спросил я и сделал паузу; в голове что-то щёлкнуло и меня отпустило: чувство тревоги и надвигающейся катастрофы сменилось надеждой, — что любовь — это энергия, которая даётся
— А любовь… — Я перевёл взгляд с её пылающей щеки и тёмного локона на самый край, где светилась лунная амальгама и тонким росчерком пера была обозначена линия горизонта. — Она приходит нежданчиком и так же уходит, без права на переписку и камбэк. Её не вернуть красивыми словами и даже бриллиантами… И Вы это знаете не хуже меня.
— Как можно не любить такую женщину? — прошептала Литвинова, поморщилась и пошла от меня прочь, а я подумал тогда: «Вопрос, конечно, риторический… Но какова Мансурова? Вот ведь штучка! Её природное обаяние не имеет границ. Как она смогла за такой короткий срок обработать такую матёрую бабу? Ну просто волшебница! Да что там говорить, я и сам когда-то попался на эту мормышку, будучи убеждённым холостяком».
