— Заткнись, тварь, — спокойно и отчётливо произнёс я, подбирая круглый увесистый булыжник. — Я хочу спасти твою душу, отделив её от гниющего тела. Можешь не сомневаться: убиенные попадают в рай… И это единственная твоя возможность туда попасть.
— Лучше трахни меня, ублюдок!
— У тебя есть муж, нормальный парень, достойный любви или хотя бы уважения, а ты… Что ты творишь?
— Да с чего ты взял?! — крикнула она, пытаясь выдернуть ногу из моей железной клешни, но я не отпускал её. — Откуда ты его знаешь?!
— Ты же любила его когда-то… Я хочу понять, как это происходит!
— Когда-то мне было с ним хорошо и по жизни, и в постели, а сейчас только укачивает. Он душный стал. Его деньги сожрали. У него руки по локоть в крови, а ты говоришь, нормальный парень! Ногу отпусти!
Я отпустил.
— Я не понимаю, чего ты добиваешься, — сказала она дрожащим голосом. — Я хочу домой, в тёплую кроватку.
Она смотрела на меня как затравленный зверёк, и жуткий озноб колотил её.
В ту ночь происходило что-то неимоверное: словно в калейдоскопе, одна ситуация сменяла другую, и складывались они из одних и тех же стекляшек.
Меня разрывали совершенно противоречивые эмоции: с одной стороны, мне хотелось пожалеть Аню, приласкать её, поскольку она казалась мне ущербной и даже её супруг представлялся мне одиноким и несчастным человеком, но с другой стороны, мне хотелось её проучить, сделать ей больно, очень больно, потому что она была в моём представлении говняной мухой, которая разносит заразу и которую нужно просто прихлопнуть, — да я бы в тот момент с удовольствием крутанул бы динамо, чтобы весь этот проклятый отель взлетел на воздух.
С неизбежностью грядущей зимы надвигался очередной алкогольный коллапс. Когда ты влачишь такую жизнь, вокруг тебя постоянно скачут бесы. Ты для них лакомый кусок, и самое страшное заключается в том, что ты уже ничего не контролируешь. Ты не можешь предвидеть, где и когда
— Наше соитие ничего не изменит, а только усугубит твоё положение… да и моё тоже. — Я говорил нехотя, чуть слышно, с трудом выталкивая из себя слова, и мне совершенно не хотелось комментировать свои поступки: я чувствовал, как меня покидает водка, как меня покидают силы, как растворяется жизненная энергия в той кислоте, которую выделяет каждая клеточка моего организма.
— Неужели тебе никогда не бывает страшно, — спросил я, — оттого что происходит вокруг? Оттого что мы творим? Оттого что мир катится в пропасть?
Анюта, опустив голову, молчала.
— Когда я думаю об этих девчонках, — продолжал я, — которые сегодня отрываются в номерах, а завтра вернуться к мужьям, к родителям, к детям, как ни в чём не бывало, мне становится тошно. Когда я думаю о том, как ты вернешься домой, мне становится жалко тебя и твоего мужа. Я лучше буду всю оставшуюся жизнь мастурбировать, чем прикоснусь к тебе. Ты меня понимаешь?
— Да, я понимаю, что ты конченный шизофреник, — ответила она, а я продолжал монотонным голосом:
— Моя путается с Калугиным, флиртует с этим малолеткой из шоу-балета, и при этом строит из себя непорочную Фемиду. Таня пыхтит в телефонную трубку, как она соскучилась, а ночью какой-нибудь дворовый ушлёпок входит в неё. Мне страшно об этом подумать. Я ненавижу вас — сучье племя!
— Да заткнись ты наконец! — не выдержала Анюта. — Тебя просто ломает. Ну хочешь, я тебе рукой сделаю, чтобы ты успокоился? Мне не западло, Эдичка. Давай. Давай. — И она потянулась к моей ширинке.
— Рукой я сам могу сделать, — ответил я, шлёпнув её по запястью.
— Но реальность, деточка, ещё хуже наших фантазий, — продолжал я. — Только я одного не могу понять, для кого мы играем эту рождественскую сказку… Кого мы обманываем? А в это время за кулисами творится ужасное: все ебут друг друга в извращённой форме… Снегурочке задрали подол, трусики отодвинули и шпилят её по полной программе… Облепили со всех сторон весёлые гномы, а у неё глазки сверкают, рот растянули до ушей… Счастливая, блядь, дальше некуда!
— В этом мире всё построено на лжи, — буквально захлёбывался я, — а то что мы выдаём за любовь — это всего лишь реликтовый страх
Будучи в состоянии ещё себя контролировать, я понимал, что этот принцип работает как некий вербальный клапан, сбрасывающий критическое давление негативной энергии, которая в любую секунду готова была взорваться чудовищным актом насилия. Я чувствовал запах мокрой собаки и ничего не мог с собой поделать — он душил меня словно петля, он выворачивал меня наизнанку, и мне хотелось с диким воплем раскроить её тупую башку.
— И что плохого в том, — вдруг выступила Анюта с театральным пафосом, — что любовь победила смерть?
Я одарил её презрительным взглядом и продолжил в том же духе:
— Я же тебе объясняю, идиотка, что нет никакой любви, что многие условные рефлексы претерпели изменения в ходе эволюции и человеческая психика стала более лабильной…
— У тебя сигаретка есть? — спросила она ватным голосом и даже слегка зевнула.
