— Как думаешь, сколько ступенек на этой лестнице? — спросил я, присаживаясь на краешек последней ступени; икроножные мышцы ломило от подъёма, алкоголь совершенно улетучился из организма, и с неотвратимостью грядущего восхода наваливалось похмелье: сердце дико колотилось, язык высох, растрескался и прилип к нёбу, я весь покрылся холодным потом и опять появилось жуткое чувство безысходности.
— Я как-то не удосужилась посчитать, — ответила Аня, с глубоким вздохом падая рядом со мной.
— 78, — ответил я.
— Ты знаешь, Эдуард, в какой-то момент я подумала, что ты хочешь меня убить, — сказала Аня. — У тебя были такие страшные глаза, когда ты схватил меня за ногу.
— А я и хотел тебя убить.
— И что тебя остановило? — спросила она, протягивая руку к пачке сигарет.
Мы закурили.
— Отнюдь не совесть и не жалость, — ответил я искренне. — Многих людей удерживает от насилия только лишь закон. Когда-нибудь на земле начнётся апокалипсис, то есть полное беззаконие и хаос, вот тогда люди в полной мере продемонстрируют свои худшие качества. Да что там говорить, война развязывает людям руки и заставляет замолчать совесть.
— То есть ты хочешь сказать, что тебя удержал от убийство только страх оказаться в тюрьме?
— Прямо в точку. Я совершенно не хочу тебя как женщину, но я убил бы тебя с удовольствием.
Она вскочила со ступеньки и заорала:
— За что?! Что я плохого тебе сделала?! Что?!
— Ты псих!!! — кричала она, размахивая руками. — Ты натуральный псих!!!
— Да упокойся ты, — процедил я сквозь зубы. — Угомонись.
Анюта вдруг замолчала и села рядом со мной на ступеньку.
— Не хочу курить. Голова кружится, — пролепетала она чуть слышно, и сигарета выпала из её дрожащих пальцев.
— Объясни… Что во мне не так? — спросила она спокойным тоном.
— Ну, как тебе сказать, чтобы не обидеть? — начал я издалека. — Ты красивая, неглупая, живая…
— Так… И всё-таки…
Я вздохнул, подчёркивая этим своё разочарование, и продолжил мысль:
— Но ты шлюха… Ты абсолютно безнравственна, беспринципна, а значит бесполезна как жена, как мать, как человек.
— Я совершенно уверен, — продолжил я убивать её морально (коль уж физически нельзя), — что у тебя нет детей и никогда не будет.
— Откуда ты знаешь? — спросила она, разглядывая свои грязные пятки.
— Сколько мужиков в тебя кончали? Сколько ты сделала абортов? Сколько у тебя инфекции, передающихся половым путём?
Она прикрыла на мгновение веки, и мне даже показалось, что она в уме складывает столбиком.
— Ах, ты сучонок, — вдруг прошипела она. — Ах, ты жалкий неудачник! Фуфло тряпошное! Пьянь! И ты мне говоришь подобные вещи?
— Анюта, — попытался я её успокоить.
— Да кто ты такой, — тужилась она, выдавливая из себя ярость, — чтобы читать мне мораль?
— Ты не устала, — спросил я, щелчком отправляя окурок в темноту, — влачить это бессмысленное существование? Просыпаться каждый день только с одной мыслью: как бы ещё развлечься и не умереть от скуки? Топтать эту землю своим дорогими туфельками, идти по спирали вниз, не задумываясь ни о чём?
— Общение с такими, как ты, — продолжал я с плаксивой интонацией в голосе, — постепенно убило во мне любовь. Вы отравили меня ядом, который источают в избытке ваши половые железы. Отныне я не способен любить… Я даже не люблю ваших детей, которых рожаете вы — больные, грязные, измызганные шлюхи.
— Вот он — первородный грех!!! — заорал я, и мой глас полетел над морем.
— Так, — сказала Анюта, вставая с пыльной ступеньки и отряхивая зад, — мне всё это надоело. Иди ты на хуй со своей философией!
— Хе-хе, довольно странно это слышать от женщины, которая сама прыгает с одного члена на другой, — сказал я, ни то хихикая, ни то хрюкая как поросёнок.
Любыми средствами я пытался её отвадить от себя, потому что мне совершенно не хотелось проводить с нею ночь в одном номере, но и обижать отказом мне было не очень комфортно. На самом деле, я испытывал к ней глубокую эмпатию, потому что она была соткана из тех же нервных окончаний, из тех же пороков, из тех же комплексов, что и я. Мы были просто изомерами различных полов, но суть от этого не менялась.
— Отвали! — крикнула она и вошла в туннель.
— Анюта, постой! Ну, я же пошутил! — Я пытался схватить её за руку. — Это всего лишь игра! Аня! Анюта!
В туннеле я прижал её к стене, а она попыталась долбануть меня коленом в пах. Я приблизил свои губы к её губам, но не решился поцеловать: она запросто могла меня укусить, столько в ней было злости.
— Посмотри! — крикнул я; она продолжала вырываться.
— Посмотри туда, — зашипел я, ткнув пальцем в сторону мола.
Как только мы вошли в туннель, этот неопознанный субъект отделился от шезлонга и бросился за нами: над бетонными плитами, словно по воздуху, летела его чёрная размашистая тень. Казалось, что это не человек, а зверь, бегущий на задних лапах. Ужас охватил меня.
— Что?! — взвизгнула она.
— По нашим следам идёт охотник… Он наблюдал за нами всё это время.
— Кто?! — выпучив глаза, спросила Аня, а я прикрыл её рот ладошкой.
— Смотри туда…
Она щурилась, как это делают близорукие люди, и напряжённо вглядывалась в наполненную лунными бликами темноту.
