Калугин замолчал и с ненавистью смотрел куда-то вдаль через лобовое стекло. Я тоже молчал, глядя на него с улыбкой и с пониманием. У меня не было к нему вопросов, потому что он был совершенно прав и даже предсказуем в своей чёрной зависти.
— Я тебе так скажу, Эдуард, — продолжил он через несколько секунд, слегка успокоившись и опустив интонацию на октаву ниже. — В жизни лучше чувствовать твёрдую почву под ногами, чем болтаться по волнам. А твёрдая почва под ногами — это в первую очередь семья, это нормальные здоровые дети, это верная любящая жена, это работа, которая приносит тебе моральное и материальное удовлетворение, это друзья, которые всегда готовы подставить крепкое плечо. А ты рассуждаешь как малолетка, которого потянуло на приключения.
Калугин притих, и, опустив голову, тоскливым глазом заглянул в горлышко бутылки.
— А у меня вообще пусто-пусто, — произнёс он умирающим голосом. — Мне сорок два года, а я одинок как перст и гол как сокол.
Его глаза окончательно потухли, и он отвернулся от меня; ещё раз крепко приложился к бутылке и закурил.
— Хочешь, поменяемся местами? — спросил он и закашлялся.
— Дай бутылку, — буркнул я.
Он передал её мне, и я влил в свою ненасытную утробу ещё пару глотков этого дьявольского зелья. Картинка перестала быть яркой и отчётливой: она затуманилась с краёв и подёрнулась зыбкой пеленой. Меня качнуло вперёд, потому что голова стала невыносимо тяжёлой и потянула меня вниз, — так люди и разбивают себе лицо об асфальт.
— Григорич, поехали домой. Мне надо лечь, — жалобно произнёс я, падая рядом с ним на пассажирское кресло.
Мы медленно ехали по спящим улочкам Небуга. На улицах не было ни души, и только дворовые собаки барахтались в пыли и удивлённо таращили на нас сонные глазёнки. Одна маленькая кудлатая шавка подлетела к «девятке» и хотела разразиться риторическим лаем, но Калугин выкинул в окно свою жилистую волосатую руку и тихонько на неё цыкнул: «Ша, не буди народ», — она тут же осеклась, оборвав свой лай на вздохе, и убежала в палисадник.
Небуг — это сказочное место у подножья гор, что-то типа Изумрудного города. Когда мы подъехали к дому Калугина, у подъезда нас встретил Железный Дровосек. Это был очень худой, высокий и костлявый мужчина, с грубыми чертами лица и невообразимо длинными конечностями. Он выгуливал во дворе старую облезлую собаку, отдалённо напоминающую немецкую овчарку.
— Андрюшенька, сигареткой не угостите? — спросил мужчина, когда мы проходили мимо.
— Доброе утро, Олег Валентинович! — бодро произнёс Андрей, протягивая соседу руку. — Вы что в такую рань поднялись?
— Чара старая уже, — ответил тот, делая скорбное лицо. — Мочевой пузырь не держит. По пять раз за сутки выгуливаем.
— Значит инфекция какая-то… К ветеринару надо ехать.
Удивительная атмосфера наполняла этот райский уголок. Не верилось, что здесь протекает такая же жизнь, как на Урале или в Сибири, что здесь так же вкалывают, борются за выживание, так же страдают, покрываясь морщинами, так же болеют и умирают в муках. Мне не верилось, что в этом маленьком уютном мирке может случиться пьяная потасовка или тебя могут ограбить на улице. Не верилось, что здесь кто-то может быть недоволен своей жизнью.
Я оглянулся по сторонам, прежде чем войти в подъезд трехэтажного дома, — очаровывали неправдоподобно яркие краски, как будто созданные кистью добродушного Шагала. Это был мир моего детства: небольшие уютные домики с длинными балконами, на которых развивалось белоснежное бельё; детские площадки с «радугами» и «ракетами», с каруселями и горками, с многоцветием клумб и палисадников; аккуратные резные лавочки и беседки… А на заднем плане, над крышами этих лилипутских домов, восходили к небу исполины Кавказских гор.
Калугин открыл дверь на первом этаже, и мы вошли внутрь квартиры.
— Миленько, — констатировал я, прогулявшись по комнатам.
— Это не моя, а моего товарища, — ответил Калугин. — Он сейчас живёт и работает в Краснодаре.
— Сколько платишь? — спросил я, постучав крендельком указательного пальца по дубовой крышке массивного стола в центре зала.
— Только коммуналку, — ответил Андрей.
Я огляделся по сторонам: мебель была сделана из настоящего дерева и слегка отдавала стариной, а ещё она была покрыта вековым слоем пыли. На широком кряжистом комоде стояла фарфоровая ваза с букетом засохших цветов. На стенах висели фотографии в рамочках и пастельные пейзажи, нарисованные маслом. За плотными шторами разгоралось яркое солнце, но в комнате царил загадочный полумрак, слегка рассеянный бледно-жёлтым лучом, пробившимся через пыльную портьеру.
— У меня такое чувство, — сказал я, втягивая ноздрями приторно-сладковатый запах помещения, — что здесь кто-то зажмурился недавно.
Андрей только плечами пожал.
— Пойдём на кухню, — сказал он. — Попьём чаю и завалимся спать. Я — до двенадцати, а ты можешь спать до упора, пока морда не треснет. Я вернусь через сутки.
— А ключи? — с тревогой спросил я.
