— В Сургуте — девять градусов, льют проливные дожди, — бормотала она где-то у меня подмышкой. — Что меня там ждёт? То же самое болото. Я не хочу туда лететь. Я ненавижу этот город.
— Я никогда тебя не забуду, — пообещала она, — хотя мне нестерпимо хочется забыть всё, что здесь было за эти три недели. Я раскаиваюсь. Я ненавижу себя. Мне вены хочется вскрыть, так я себя ненавижу. — И она начала активно хлюпать носом.
— Успокойся, Анюта. Ты ещё молодая, а в молодости все ошибаются, для этого она и дана. Плохо, если человек жизнь прожил и ничего не понял, а у тебя ещё есть время измениться. Главное — не повторяй ошибок. Слышишь?! Не возвращайся в прошлое. Беги от него прочь. Разомкни этот порочный круг!
— Я ненавижу… — с ослиным упрямством повторила она и оттолкнула меня довольно грубо, резанула исподлобья холодным взглядом; в глазах её повисла петля…
Правильно говорят англичане: «Не будите спящую собаку».
Я оглянулся по сторонам — хотелось бежать от этой безумной девчонки. Люди вокруг нас расступились и создали интимное пространство. Они втянули в себя воздух и замерли как на флюорографии. Никто даже не смотрел в нашу сторону — всё это напоминало трогательное прощание двух влюблённых. Именно так заканчиваются курортные романы, но это был другой случай.
Вдруг я почувствовал чей-то взгляд на своём затылке и оглянулся…
У меня всегда было звериное чутьё, поскольку я был пуганным с детства, но особенно оно развилось в лихие девяностые, когда я занимался криминалом, — я легко распознавал чей-то мотивированный интерес к моей персоне: достаточно было одного взгляда, чтобы вычленить такого человека из толпы.
За матовой пеленой стеклянных дверей я увидел знакомый силуэт в холле гостиницы. Наверно,
Я не видел выражение
— Ладно, не грусти, Анюта… Прощай, — сказал я и пошёл от неё прочь, как от прокажённой.
«Чтобы заставить человека эволюционировать, его нужно сперва дестабилизировать», — подумал я про Аню и тут же осёкся: ведь это в первую очередь касается и меня.
Начиная с июня 2000 года, я совершенно потерял контроль над своими поступками и мыслями. Моя жизнь, как лодка без вёсел, плыла под влиянием каких-то подводных течений. Я всегда был ярым экзистенциалистом и считал, что человек свободен в своём выборе и сам определяет своё существование, но в тот период своей жизни я чувствовал как никогда влияние незримых сил на всё происходящее вокруг меня. Именно тогда я понял, что мы — люди — просто шахматные фигурки в хитроумных комбинациях влиятельных игроков.
Самый послушный раб — это тот раб, которому внушили иллюзию свободы. Поэтому многим людям кажется, что они вольны в своём выборе, но рано или поздно каждый понимает, что он всего лишь достояние великого промысла. В такие моменты люди осознают полную свою ничтожность и зависимость от внешних обстоятельств. Риторическая фигура «раб божий» приобретает новый смысл, в котором уже не остаётся лёгкой самоиронии, но появляется отчётливое понимание того, кто ты есть на этой земле и чего ты стоишь.
Таким образом из самовлюблённого нахального типа я превратился в неприкаянного скитальца, гонимого по жизни невидимым хлыстом. Я не понимал, куда идти, что искать, для чего мне дана жизнь и ради чего мне столько раз её сохранили. «Неужели у Всевышнего есть для меня какой-то план?» — думал я, спускаясь по каменистой тропинке к ревущему морю; я слышал, как шлёпают о берег огромные волны и шелестит галька.
Моя душа летела вперёд, опережая тело, — она словно искала другое пристанище, и я уже не мог её оседлать. Я был совершенно пуст, как древнегреческая амфора, покрытая многовековым слоем пепла. Я был словно Дракула, рождённый четыреста лет назад, повидавший всё многообразие жизни и умудрённый бесконечным опытом, но утративший связь с Богом и проклятый Им.
В тот час я понял главное: душа сгорает в страстях человеческих, а иногда она сгорает дотла. Покаяние не решает эту проблему, а так же — трусливое признание Бога. Процесс саморазрушения бывает настолько необратимым, что остаётся только сунуть голову в петлю.
«И что за карма у меня? — размышлял я, а перед глазами распахнулась бушующая стихия, накрытая свинцовыми облаками. — С самого детства во мне столкнулись добро и зло… Столкнулись не на жизнь, а на смерть. Я стал для них вечным полем брани. У отца и у матери — совершенно другая сущность. Они всю свою жизнь прожили праведно. Это самые порядочные люди из всех, кого я знал».
— В кого я получился такой урод?! — крикнул я. — На мне клейма ставить негде! Я чувствую в себе иную кровь — тёмную!
