Пристанище пилигримов полностью

В очередной раз стихия распахнула свою тёмную пасть и обрушила на берег гигантский шквал воды с белой накипью. Над морем не было ни единого просвета: всё заволокла свинцовая хмарь, в которой мерцали электрические вспышки и повисла мутная пелена дождя, — но, несмотря на это, я всё-таки увидел, как закручивается хвост урагана и тянется к небу, словно дьявольская поросль. Дух захватывало от этого зрелища.

«Теперь я знаю всё», — подумал я без страха и сомнений.

— Я знаю, кто я! Я и есть Хэнжер! — крикнул я во всю грудную клетку, но мои слова потонули в грохоте шторма.

— Хэнжер, — тихонько повторил я. — Вечный странник. Неприкаянный бродяга, отверженный всеми. Он воплотился во мне. Я должен его уничтожить, а иначе он уничтожит меня и всех моих птенцов. Только я могу искоренить это зло, или оно никогда не закончится и в каждом поколении будет потерянная жизнь.

Я вспомнил глаза моего сына, и меня накрыла настоящая эмпатия по отношению к нему, чего раньше никогда не было: я редко его видел, редко вспоминал и уж тем более никогда ему не сочувствовал. Долгое время ко мне не приходило осознание моего главного предназначения и трепетом не отзывалось сердце при виде грудничка в обосанных пелёнках. Я видел в детях лишь источник дискомфорта и ненужных проблем. Я не понимал людей, у которых этого добра много и которые тратят свою жизнь лишь на то, чтобы оставить на земле генетический след. Я считал их полными идиотами, и вдруг меня накрывает чувство отцовства, как снежная лавина, которая копилась в горах восемь лет.

«Он такой милый, — прошептал я, — особенно в минуты задумчивой отрешённости. В обществе детей, на игровой площадке или в цирковом кружке, он держится независимо и обособленно, а значит не является зверьком в этой стае. Он не похож на своих сверстников: они слишком резвые, шумные, навязчивые, бестолковые, безжалостные, а он самый настоящий Маленький принц с золотистыми волосами. Он как будто прилетел с другой планеты, а эти огромные распахнутые глаза небесного цвета, в которых затаилась недетская печаль… Он не ищет внимания взрослых, а напротив, избегает его, прячется от наших глаз. Он не по годам серьёзен и не любит, когда над ним потешаются. Он готов дать отпор любому, кто нарушит его личное пространство. Чувство собственного достоинства развито неимоверно. Он не любит драться, но всегда к этому готов. В нём нет ни капли добродушия и глупости, которые так свойственны многим детям. Когда он общается со мной, я слышу в каждом его слове подчёркнутую сдержанность. Она звенит в нём натянутой струной. Он боится меня, хотя я пальцем его не тронул за всю жизнь. Совершенно уверен, что он меня не любит. Наверно, он просто отвечает мне взаимностью. Между нами — незримая стена, такая же как между мной и моим отцом, такая же как между моим отцом и моим дедом. Мансуровы вообще не умеют любить. Им не свойственны нежность и проявления чувств. Мне иногда кажется, что у членов моей семьи совершенно отсутствует «сердце». Как мне хочется спасти своего ребёнка. Как мне хочется оградить его от этого ужасного мира и последствий моего порочного бытия».

А потом на меня обрушились потоки слёз… Ветер трепал мокрый капюшон, бросал в лицо охапки дождя. Я сидел на каменном уступе, нахохлившись словно альбатрос, и вглядывался в зыбкое пространство. Раздвигая пелену дождя, словно занавес, на меня надвигался бледный витиеватый смерч. Мне даже не верилось в его существование, настолько он был нереальный.

В тот момент вся моя прошлая жизнь показалась мне опереточным фарсом, бессмысленным движением в никуда, воплощением моей слабости и гордыни. То, что я когда-то называл поступками, теперь выглядело сплошным позёрством. То, что я считал силой, на деле оказалось жестокостью. Моя индивидуальность обернулась эгоизмом. Свобода — безответственностью. Все мои таланты, не возделанные трудолюбием и упорством, зачахли, а над ними взошли живучие и цепкие сорняки пороков. Шторм разделил мою жизнь окончательно и бесповоротно на жизнь «до» и «после».

Тем временем смерч постепенно увеличивался в размерах. Он напоминал огромный призрак, летящий над морем. Он произвёл на меня небывалое впечатление, особенно когда я заглянул в его пустые холодные глаза.

Я не пытался бежать, не пытался спасти свою никчёмную жизнь, и не было во мне рабского смирения, а напротив, с неописуемым восторгом я ждал встречи со смертельной стихией. Сердце яростно колотилось, но не было паники, — я помню лишь неукротимое желание схватки, исход которой был для меня совершено неважен.

В тот момент мне нужна была победа над страхом, первобытным человеческим страхом, который с незапамятных времён определяет наше бытие и сознание. Я устал бояться. Я решил делать всё наперекор своей природе, а не плыть по течению. Было интересно: «А куда меня это заведёт?» Смерть уже не пугала — в тот момент она виделась как исцеление от болезни под названием «жизнь».