Пошёл сильный дождь, но я не обращал на него внимания. На мне была непромокаемая ветровка для яхтсменов, и я накинул на голову капюшон. Я вышел на пустынный пляж и замер: меня поразила мощь набегающих на берег волн и их высота. Казалось — зарождается нечто ужасное.
Однажды отец рассказал мне про своего деда. Я не придал тогда особого значения его словам, но в тот день, во время шторма, я переосмыслил всё сказанное моим отцом и круг замкнулся. Я так полагаю, что это была семейная легенда с некоторыми преувеличениями и художественным вымыслом, но доля правды в этой истории, конечно же, была.
Мой прадед был довольно одиозной фигурой, а если быть более точным и беспощадным в своих определениях, то он был фигурой совершенно зловещей, — богохульник и прелюбодей, подверженный практически всем человеческим порокам. В маленькой татарской деревушке он запугал и подмял под себя, как медведь, всех жителей. Люди пикнуть боялись. Красивым женщинам прохода не давал, каждой пытался залезть под юбку, и довольно часто ему это удавалось. Он брал женщин нахрапом, даже находясь в преклонном возрасте, — при этом орудовал своей неповторимой харизмой и дьявольской красотой.
Придание гласит, что в начале ХХ века одну молодую девицу, совращённую им, нашли в лесу недалеко от деревни, — она повесилась на берёзе. Двоих жён прадед загнал в могилу ревностью и битьём, хотя они были гораздо моложе его. Когда ему исполнилось 68 лет, женился на третьей — молодой и цветущей «матур». Ей было всего лишь девятнадцать. Через двадцать лет она выглядела как старуха: ходила сгорбившись, у неё совершенно не осталось зубов, потому что он бил её нещадно. Она чудом выжила, и в конце концов он оставил её в покое, превратив в рабыню кухни и хлева.
Папа вспоминал: «Бабушка ходила по дому буквой «Г» и всегда была чем-то занята: бесконечно готовила еду, мыла посуду, подметала полы, стирала бельё, возилась в курятнике, и при этом всегда улыбалась. Я не помню её сидящей на табурете. Когда я засыпал, она ещё колготилась. Когда просыпался, она уже доила корову или кормила домашнюю птицу. Дед умер в девяносто лет при странных обстоятельствах. В этом возрасте он выглядел на шестьдесят и был совершенно здоров, но соседский конь не оставил ему шансов, когда ударил его копытом в грудь. Никто подобного исхода не ожидал, поскольку коняга был совершенно покладистый, приученный кнутом и хомутом к непосильному труду и смирению, — это был обыкновенный пахарь и тягач с седою гривой. Старик тут же испустил дух. Он лежал мёртвый на земле и улыбался странной улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. Через месяц деревня выгорела дотла. Осталось только несколько домов, в том числе и огромная чёрная изба моего деда. Многие люди ушли с этого проклятого места. Там и по сей день — пустошь».
Мой отец повторял неоднократно, что я очень похож на своего прадеда — и внешне, и по характеру, и выражение глаз, и походка. «Как сейчас помню, идёт по деревне вразвалочку, по-хозяйски, как будто вотчину свою обходит, а глаза орлиные, хищные, — рассказывал папа. — Я никогда его не забуду. Он оставил в моих детских воспоминаниях неизгладимый след, и я бы даже сказал — рубец. Мы, внуки и дети, испытывали к этому человеку животный страх. Он мог загипнотизировать меня одним взглядом, и я боялся шелохнуться… Это был незаурядный, но при этом страшный человек».
В тот момент, стоя на пороге великого шторма, я совершенно отчётливо осознал, что несу кармическую ответственность за бесчинства и грехопадение своего предка, имя которого было
«Неужели греховный образ жизни на генетическом уровне меняет человека, — задумался я, — и таким образом влияет на потомство аж в четвёртом колене? Ну почему моего отца не коснулась сия карма? Как он умудрился сохранить свою чистоту и порядочность? А может быть, я многого про него не знаю? Может, это всего лишь образ, который создаётся для жены и для детей? Каждый хочет быть эталоном для подражания, но у каждого есть скелеты в шкафу».
Потом я начал вспоминать родственников по отцовской линии: своих дядюшек и тётушек, двоюродных братьев и сестёр, — ничто не отличало их от нормальных людей: никто не сидел, никто не злоупотреблял наркотиками или алкоголем, никто не убивал людей, за исключением моего деда-фронтовика, но и тот был самым настоящим героем.
«Выходит, что в этой генетической лотерее я хапнул больше всех от нашего деда, — размышлял я, сидя на краю прибрежного утёса. — Из чего следует, что мне теперь маяться всю оставшуюся жизнь из-за какого-то урода!»
