— В конце июня мы гуляли по городу. Вечер был жаркий и удушливый. Я предложил ей, слегка позёвывая: «Давай будем вместе. Только ты и я. Никаких посторонних адюльтеров. Мне надоели ни к чему не обязывающие отношения». — «У тебя что, раздвоение личности? На сколько я помню, в августе ты сваливаешь к жене, и, честно говоря, я уже с этим смирилась», — парировала она, но я ловко вывернулся: «Билеты можно сдать, а вообще-то я собираюсь вернуться. С Еленой Сергеевной у меня всё кончено. Мне нужна только ты, фейгала моя». — «А зачем тогда ехать?» — «Чтобы расставить все точки, мне понадобится две недели, и я вернусь к тебе на крыльях любви». — «А что нельзя расставить их по телефону?» — с наивным выражением лица спросила она, а я ответил, состроив многозначительную мину: «Нельзя. Потому что это негуманно».
— Какие же вы поддонки! — кипела от возмущения Марго. — От слабости врёте. Пытаетесь казаться крутыми, а на самом деле вы просто жопаголовые страусы.
Она смотрела на меня с презрением, но мне было на это плевать.
— В итоге она согласилась на мои условия, и тут же с ней поздоровался проходящий мимо молодой человек приятной наружности. Она небрежно кивнула ему в ответ, а я боковым зрением увидел, как его холёное лицо исказила этакая ухмылка
— Отвечаю! Это обыкновенный мужской деспотизм!
— Так вот, я поставил перед ней ультиматум: «Если ты хочешь быть со мной, то должна играть по моим правилам. В противном случае у тебя будут большие проблемы». — «Какие, солнце моё?» — доверчиво спросила она, совершенно не понимая с каким чудовищем связалась. — «Если ты ещё хоть раз кому-нибудь дашь номер телефона, я сломаю тебе палец». — «Я согласна», — не раздумывая, ответила она, но я продолжал обкладывать её флажками: «Но если я узнаю, что ты с кем-то путаешься, я сломаю тебе позвоночник, и остаток жизни ты проведешь в инвалидном кресле». — «Согласна и с этим. Но если ты меня обманешь, я сломаю твою жизнь и превращу её в ад», — спокойно парировала она с самой милой улыбкой на свете.
— Так и сказала?
— Именно так…
По козырьку барабанил дождь. Я налил в гранёный стакан кипятку, бросил туда пакетик и долго смотрел, как растворяется краска и вытекает из него наружу. Щёлкали стрелки настенных часов. В углу завывал холодильник. Я даже слышал, как скрипят половицы у Петровича на кухне. Весь этот дом сверху донизу, весь этот город вдоль и поперёк — весь этот мир наполнился страхом.
И вдруг я увидел на внутренней поверхности век (буквально на секунду), как в сырую могилу опускают гроб. Он не тонет — он плывёт, потому что могила совершенно заполнена водой. Плоские серые фигурки скорбящих, мутная пелена дождя, покосившиеся кресты и памятники — я поднимаю веки и вижу перед собой девушку с выразительными сарацинскими глазами и мангровой копной дредов. Я смотрю в эти чёрные зрачки — в них только страх. «Кто-то должен умереть, — говорит она одним лишь взглядом. — А иначе какой смысл во всей этой истории?»
«Смысл нашей жизни в смерти, — вдруг осенило меня. — Если бы её не было, то жизнь совершенно потеряла бы свою значимость и значение. Да что там говорить: само время превратилось бы в фикцию. Всю жизнь человек готовится к смерти, знакомится с ней постепенно: и боится её, и тянется к ней, и заигрывает с ней, как матросик с портовой проституткой, хотя отчётливо понимает, что всё закончится парой оргазмов, а потом он сыграет в ящик. В сущности так оно и есть, только оргазмов гораздо больше».
— На самом деле это была очень грустная история, — продолжил я, отхлебнув из гранёного стакана. — История о том, что люди не могут быть перманентно счастливы. Рано или поздно им потребуется боль, чтоб почувствовать себя живыми, чтобы вкусить остроту жизни, распробовать её цимус. Не Бог посылает людям страдания, просто в этом мире слишком мало любви. На земле мог бы царить рай — для этого есть всё. Просто он никому не нужен и даже противопоказан. Человек — это такая тварь, которую нужно постоянно держать в тонусе.
— Ну хватит проповедовать! — резко прервала меня Марго. — Чем там всё закончилось?
