Иногда она забывала про свой статус конченной стервы и становилась по отношению ко мне предельно ласковой и внимательной. Она заботилась обо мне, то есть готовила макароны с тефтелями, жарила по утрам яичницу, а с похмелья могла сгонять за пивком. На эти перемены я реагировал в большей степени болезненно, нежели на привычный холодок. В такие моменты во мне начинался бесполезный диалог, которым заканчивалась любая неординарная ситуация в моей жизни. В итоге я приходил к выводу: либо она играет со мной, раскачивая психику двойственным поведением, либо заглаживает вину. «В любом случае ей доверять нельзя… ехидна длинноносая», — думал я, поглядывая на неё сквозь прищуренный глаз.
Я мог часами просиживать в засаде. Я помню эти провалы во времени: семь-девять часов с вечера до утра пролетали на одном дыхании, потому что мотивация была мощная. Я сидел на подоконнике в наушниках, смотрел на её тускло горящие окна с пурпурными занавесками и прослушивал радиоэфир на частоте
Прослушивание её телефонных разговоров ничего не дало, и тогда я предположил: «Грамотно шифруется, бестия. Нужно придумать что-то новенькое, что-то из ряда вон выходящее». Я придумывал всё более изощрённые способы её «разработки», и всё было грамотно, и всё было профессионально, но не было никаких результатов, не было никакого тревожного кабанчика, хотя я видел совершенно явственно его тёмные какашки на белом свежевыпавшем снегу.
Мне даже не приходила в голову мысль, что ей просто не нужны невинные жертвы и она не собирается втягивать в эту игру какого-нибудь мальчика, чтобы я в финале благополучно его ухлопал, как Гамлет ухлопал Лаэрта. Поэтому козлом отпущения она назначила меня и только со мной играла в эту жестокую игру, собрав в пучок всю свою волю и энергию.
Снова забегали барабашки по жестяной крыше. С козырька к подножью беседки струилась дождевая вуаль и окутывала меня холодным туманом. Горящие окна домов смотрели на меня из темноты, словно глаза огромных чудовищ, и ждали, когда я усну, чтобы сожрать меня. В голове появилась свинцовая тяжесть, глаза закрывались сами собой, а на внутренней поверхности век бежали какие-то чёрно-белые картинки и мелькали незнакомые лица… «Блядь!» — орал я во сне и заставлял себя проснуться усилием воли.
— Не спать! Соберись! Возьми себя в руки! — умолял я этого слабака, которого тащил за собой всю свою жизнь.
— А помнишь двух пацанят? — обратился я к нему. — Такие милые…
Я улыбнулся, когда две чумазые мордашки возникли передо мной в дождливых сумерках, и опять отправился в
Это было в начале августа. Я прогуливался по улице Мира, в районе стадиона «Юность». Яркое солнце катилось над крышами домов, цепляясь за антенны. Лазурную гладь неба стремительно рассекали ласточки и стрижи. Лето дрогнуло — и первые сухие листья посыпались с тополей.
— Господин хороший! — раздался за спиной тоненький детский голос. — У вас сигареточки не найдётся?
Я обернулся на окрик и увидел двух ребятишек, им было лет по двенадцать. Руки у них были настолько грязные, что возникало впечатление, будто они натянули по самые локти серые шагреневые перчатки. Их наглые мордочки носили налёт преждевременной зрелости и жизненного опыта.
Глядя в глаза таким детям, понимаешь, что это уже далеко не дети. Они такого в своей короткой жизни повидали, что многим взрослым даже и не снилось: подвалы, чердаки, спецприёмники, школы для особо «одарённых» детей и много ещё всякой житейской мерзости. Они умели приспосабливаться и выживать в любых условиях. Они умели обманывать взрослых и дурили ментов. Они умели воровать, прятаться, добывать еду, тепло, курево. Они никого и ничего не боялись. Это были самые настоящие волчата.
Однажды они рассказывали мне свои «детские» истории, и я был настолько растроган, что даже отвернулся, чтобы они не увидели моей минутной слабости. Эти ребята были настолько круты, что я почувствовал себя сублимированным творожком по сравнению с ними, — я бы точно не смог выжить в тех условиях, в которых выживали они.
— Найдётся, — ответил я и вытащил из кармана пачку сигарет; в то же мгновение у меня в голове появился план.
— А можно… штучки четыре? — спросил белобрысый Вовка и, постепенно расплываясь в широкой улыбке, показал мне свои жёлтые прокуренные зубы.
Я вытряхнул ему в грязную ладошку полпачки, задумался на секунду и отдал остальное.
— Спасибо, дяденька! — хором крикнули они и хотели было ретироваться, но я остановил их вопросом:
— Ребята… У вас нет желания заработать?
Они насторожились, нахохлились, посмотрели на меня с опаской, — как выяснится потом, различные предложения заработать уже поступали им неоднократно от очень «добрых» дядечек, питающих особо нежную любовь к детям, — но желание подрезать лёгких денег победило их природную осторожность.
