Потом я сходил к «Титану» и заварил крепкий чай. Помню, как постепенно отпускала боль — с каждым горячим глотком, с каждой горькой затяжкой… «Тах-тах, тах-тах, тах-тах», — летело в открытую фрамугу, и ветер рывками приносил запах гари — запах сгоревшего лета.
— Ничего уже не изменить, — говорил я самому себе, тонкой струйкой выпуская дым. — Можно обманывать себя, можно её обманывать, чтобы всем было приятно, но наши счастливые дни сочтены. Хотя это было понятно с самого начала.
Сгущались сумерки. За окном плыли тёмные изломанные хребты. Звёздно-фиолетовое небо кружилось в окне, словно калейдоскоп. К ночи горы постепенно превратились в холмистую степь. Жёлтая пятнистая луна то догоняла поезд, то отставала от него. Её сияющая аура расползалась по всему небу. «Тах-тах, тах-тах, тах-тах», — громыхало в тамбуре, и меня бросало от стены к стене. Голубыми тонкими слоями висел сигаретный дым, словно загадочная фата-моргана.
— Все вопросы решены, и ты абсолютно спокоен. Тебе не нужны эти качели. Единственное твоё спасение — это одиночество.
Последнее время я всё чаще и чаще разговаривал с самим собой. По-другому у меня не получалось прийти к правильному решению: диалог позволял моему разуму абстрагироваться от происходящего и выступать в роли третейского судьи в бесконечных прениях моего Эго со своим главным оппонентом.
— Не звони. Не приходи. Не открывай дверь, если
Поезд начал потихоньку останавливаться — заскрипели тормозные колодки. В окне проплывали мрачные пакгаузы, товарные вагоны, тусклые фонари. Появилась привокзальная площадь — на перроне в разные стороны метнулись какие-то люди с котомками и чемоданами. Наконец наш вагон остановился напротив фасада с табличкой «Тихорецкая. СКЖД».
Арочные окна с лепниной, мезонин с механическими часами, красная кирпичная кладка — всё это подчёркивало особый архитектурный колорит вокзала. Я очень живо представил себе, как в Гражданскую войну приходили на этот перрон теплушки и бронепоезда и как их встречали с оркестром будёновцы в длинных шинелях, как уходили отсюда на фронт эшелоны под марш «Прощание славянки» в 1941 году.
Потом я вышел на платформу, закурил, прогулялся туда-сюда, втянув ноздрями тёплую южную ночь с нотками графитовой смазки и солидола. Вспомнил, что заканчиваются сигареты. Открыл пачку — три штуки.
— Сколько стоим? — спросил у Жанны.
— Двадцать пять минут. А ты куда собрался?
— За сигаретами. Вон туда… — Я ткнул пальцем в конец перрона, где светилась тусклая неоновая вывеска небольшого магазинчика.
— Только без канифоли, — сказала она строго. — Стоянку могут сократить. Слушай диктора.
— Хорошо, Жаннет. Если что, рви стоп-кран.
— Давай без этого…
— Тебе что-нибудь купить? — спросил я тоном джентльмена.
Она удивлённо выпучила на меня глаза.
— Ну, например, эклеров.
— Иди давай, болтун! — И тонкая усмешка искривила её бледные ненакрашенные губы.
Выйдя из магазина, я не пошёл к своему вагону, а завернул за угол и очутился на привокзальной площади. Постоял там, огляделся. В темноте двигались какие-то люди: были слышны голоса и шарканье ног. Какая-то деклассированная личность катила тележку, набитую барахлом. Серая «волга», прилипшая к бордюру, пялилась на меня единственным зелёным глазком, напомнив забытую песню. Тусклые огни фонарей расплывались в пыльных сумерках.
Вдоль площади тянулась улочка с деревянными одноэтажными домами, потонувшими в тени садов. Остроконечные силуэты южных тополей возвышались на фоне звёздного неба, а дальше под луной стелилась бескрайняя степь.
— Удивительной захолустье. Как здесь люди живут? — сказал я вслух и тут же спросил у самого себя:
— Хотел бы остаться на время в этой сонной лощине?
Подумал секундочку и ответил:
— А почему бы и нет? В Тагиле сейчас — унылая дождливая осень, а здесь — такая сакральная тишина… Покой… Вот где нужно собирать камни.
И вдруг меня осенила безумная мысль:
— А что если сойти с поезда и задержаться здесь на полгода?
— А чем будешь заниматься? Как на хлебушек будешь зарабатывать?
— Пойду работать в депо… Электриком… Слесарем… Да хоть грузчиком… Какая разница?
— Не валяй дурака. Завтра утром ты проснёшься и пожалеешь об этом. Кинешься бегом на вокзал и сядешь в любой проходящий поезд, лишь бы здесь не оставаться. Это же погост для живых людей!
В этот момент я услышал голос из репродуктора:
— Внимание! Поезд до Нижнего Тагила отправляется через пять минут. Стоянка сокращена. Повторяю…
— Чёрт! — выругался я и побежал на перрон.
Когда я появился на платформе, все двери поезда были уже закрыты, и только моя Жанночка с тревогой вглядывалась в темноту, стоя у распахнутой двери и переминаясь с ноги на ногу.
— Эдуард, ну ты даешь! Ты где шляешься?!
— Совершал экскурсию по городу, — ответил я.
— Чего?! Огребёшь когда-нибудь на свою тощую задницу!
