— А ведь
— Вот! — заорал я, подняв палец кверху. — Вот, где собака порылась!
30.
Днём я стоял в проходе и смотрел, как за окном проносятся поволжские деревни и знакомые станции. Я как будто смотрел то же самое кино, что и в августе, только на обратной перемотке, — тогда наш поезд убегал от пасмурной дождливой осени, сейчас он возвращался в неё…
Постепенно менялся ландшафт и его оттенки: менялось небо, воздух, из-под земли плавно выдвигались Уральские горы, поросшие вековыми соснами, рассечённые руслами рек, с прилепившимися у подножья деревушками и мерцающими в долинах озёрами. Какие-то бабульки в ватниках и в шерстяных платках продавали на платформе пиво и румяные пирожки. Я купил парочку и один протянул Жанне, — она куталась в тёплый суконный бушлат, и прохладный ветерок шевелил желтоватые скрученные пряди её волос.
— Горячие… А это с чем? — спросила она.
— С котятами, — отмахнулся я и откусил полпирога.
— Вот она — наша уральская суровая красота! — с пафосом воскликнул я, а в это время низкие свинцовые облака плыли над горным хребтом, оплетая его верхушки и разрываясь в белёсые клочья.
В этот момент я почему-то вспомнил одного своего приятеля (программиста), который в 1993 году по обмену опытом уехал в Атланту, штат Джорджия, США, и остался там на шесть лет, не имея гражданства и даже грин-карты. Со слов его брата он хапнул там немало горя, но всё-таки упрямо продолжал влачить безрадостное существование нелегального эмигранта. В 1999 его вычислила эмиграционная служба и депортировала на Гаити, потому что он наотрез отказался возвращаться в Россию. Теперь он живёт с какой-то мулаткой, среди каких-то мулатов, в чуждой ему стране…
— Как можно не любить свою Родину? — спросил я у Жанны. — Как можно оставаться равнодушным к этой красоте, к этим людям… — Я обвёл взглядом присутствующих.
— Как можно оторвать свою судьбу от судьбы своего народа? И жить потом в каком-то целлулоидном мире, разговаривать на цифровом языке с какими-то биороботами?
— Ты это — к чему? — спросила Жанна набитым ртом.
— Да у меня дружок один в Америку уехал лет семь назад. В прошлом году его оттуда турнули, так он на Гаити перебрался… Живет там в бунгало из сахарного тростника с какой-то мулаткой, которая ни бельмеса не понимает по-русски… Влачит нищенское существование, чуть ли не побирается, но домой не едет… Это насколько надо не любить Родину?
— А что эта Родина ему дала? — парировала Жаннет.
— А что ему Америка дала? — вкрутил я.
— Там хотя бы какая-то надежда есть…
— Ага… Американская мечта… Которая так и останется мечтой.
— Каждый сам себе выбирает жизнь.
— Нахуя такая жизнь нужна?
— Так! Товарищи, заходим! — крикнула моя проводница. — Заходим!
— Ты знаешь… — продолжил я свою мысль, хотя ей было уже глубоко плевать: она, словно пастушка, загоняла своих овец в стойло. — Я много где был… Объездил полстраны… Но я нигде не чувствую себя дома — только в Тагиле. Можешь смеяться, но я люблю свой город. Только здесь я крепко стою на ногах, поэтому всегда возвращаюсь домой… И сейчас сердце радостно бьётся: домой-домой-домой.
— Заходим в вагон, молодой человек, — обратилась ко мне Жанна с лицом, не приемлющим никаких шуток.
Утром 29 сентября я сошёл с поезда и направился на автобусную остановку. Моросил мелкий дождь. Температура воздуха была +9 градусов Цельсия. Я накинул на голову капюшон ветровки и закурил. Остановился на краю привокзальной площади, от которой во все стороны отъезжали автобусы и маршрутные такси.
Город казался бессмысленным нагромождением домов. Люди куда-то бежали с озабоченным видом. В этом сером пасмурном пространстве не было ни одной улыбки — только угрюмые лица и тревожные взгляды. Все были одеты примерно в одинаковую одежду: женщины — в женскую, мужчины — в мужскую. Ярких красок вообще не было. Даже плывущие по лужам автомобили были грязно-серого цвета. В наушниках звучала «Monday Morning 5:19», и это был идеальный саундтрек к этому чёрно-белому кино.
— Ну здравствую, моя деревня! — радостно воскликнул я и хотел улыбнуться, но сердце сжалось от безысходной тоски и глубочайшего одиночества.
«Неужели меня здесь никто не ждёт?» — подумал я.
