Пристанище пилигримов полностью

— Потому что с дурочками проще доминировать, а это единственная форма, которую ты признаешь в общении с женщинами.

Гордеев отрицательно мотал головой, задыхаясь от переполняющих его эмоций.

— Я знаю женщин, слишком хорошо знаю, поэтому и пытаюсь тебя упредить. Послушай меня! Послушай! — Он сделал умоляющее лицо и даже сложил бровки домиком. — Я не пытаюсь подвергать сомнению очевидное и, пожалуй, соглашусь, что Татьяна — девушка довольно незаурядная, но проблема заключается в том, какую цену тебе придётся за это заплатить. Об этом подумай!

— Т-с-с-с, — зашипел я, приложив палец к губам. — Она уже спать легла, а стены в квартире тонкие…

— Хорошо, — в полголоса ответил Гордеев и продолжил уже практически шёпотом: — Взять твою жену… Она — удивительная, талантливая, совершенно незаурядная. Я таких женщин видел только в кино, но, заметь, Леночка при этом — хороший и открытый человек, а это сочетание в нашей жизни встречается крайне редко. Попросту говоря, кого-то Бог поцеловал в темечко, а кого-то козлоногий приголубил.

— Я понимаю, что ты влюблён и не можешь рассуждать рационально, — продолжал Гордеев крайне назидательным тоном, — но подумай хотя бы о ребёнке… Возможно, Ленка без тебя обойдётся. Я думаю, что она недолго проходит в разведёнках. Я лично знаю мужиков, которые от неё без ума. Но кто заменит твоему ребёнку отца? И будет ли этот кто-то нормальным человеком? Ты об этом подумай.

— А если моему ребёнку не нужен такой отец? А моей супруге не нужен такой муж?

— Да, с этим я, пожалуй, соглашусь, — махнул он рукой, — но ведь мы сейчас не только о них говорим… Мы ещё говорим о твоей судьбе и о том, что тебе потребно.

— Глупенький, судьбу нельзя перекраивать под свои нужды, — ответил я, и сердце моё сжалось от страха и предчувствия беды, — поэтому она иногда называется кармой.

— Я не знаю, чем закончиться эта история, — продолжал я, — но я совершенно уверен в том, что Татьяна дана мне свыше. Я пока не знаю, в каком качестве… Поживём — увидим.

— Ты неисправимый романтик! — воскликнул Гордеев и хлопнул меня по коленке. — Только учти одно, что в этой жизни за всё приходится платить в десятикратном размере, а ты уже довольно накуролесил… Довольно! Может, есть смысл остановиться и подумать о будущем?

— О Высшем Суде? — спросил я с кривой ухмылкой.

— Дурак ты, Эдичка, и шутки у тебя дурацкие, — разочарованно произнёс он и добавил в полголоса: — Ты всё потеряешь, но самое страшное: ты потеряешь себя и превратишься в жалкий рудимент её чрева. Ты будешь умолять, ты будешь валяться в ногах, ты будешь скулить под дверями, ты будешь сдирать с себя кожу, но ты не увидишь в её глазах даже капельки сострадания, потому что она пришла из другого мира и всё человеческое ей чуждо. — Он смотрел куда-то через моё плечо, и мне даже показалось, что он разговаривает не со мной, а со своим отражением. — Ты всё потеряешь, а в итоге окажешься на необитаемом острове под названием — водка.

Я оборвал его далеко идущую фантазию:

— Ну ладно, хватит мне на сегодня интеллектуального пинг-понга! — И добавил с добродушной улыбкой: — Ну ты же знаешь, Славочка, что я поэт, а поэтам нужны потрясения и душевные катаклизмы, чтоб было о чём писать, чтобы хоть как-то оправдать своё бессмысленное существование и беспробудное пьянство. Помнишь, как у Высоцкого? Что-то воздуху мне мало, ветер пью, туман глотаю… Чую с гибельным восторгом — пропадаю, пропадаю.

— Ладно, ступай, сын мой, — произнёс Гордеев с благостным видом. — У тебя, наверно, уже чердак дымит от этих разговоров?

— И не только чердак… — подхватил я. — Меня девушка ждёт в соседней комнате, красивая и пьяная, а Вы, батенька, затеяли эту преждевременную панихиду. По мне плакать — только слёзы даром лить.

— Ну, ступай, ступай, сын мой. Только пупок не надорви, а я помолюсь за тебя. — И он положил свинцовую длань на моё грешное чело.

Я достал Гордееву из бельевого шкафа свежую простыню, наволочку, пододеяльник и отправился в ванную. Там я объявил войну потным волосатым подмышкам, молодой поросли на щеках, а так же буйным зарослям на лобке, среди которых уже с трудом отыскивал своего маленького купидончика.

Я долго мылся, шлифовал своё тело бритвенным станком, со слезами выдёргивал из носа проклятые волоски и даже подровнял свои густые татарские брови. Вдруг я увидел огромные жёлтые когти на своих ногах, а в дверь уже бился возмущённый Гордеев, который давно прикончил всю водку и даже успел выспаться, но естественный будильник, который находится чуть пониже пупка, разбудил его и потребовал разгрузки.