Когда я проснулся на следующее утро, то в первую очередь я увидел её лицо. Оно было очень близко, на подушке, в облаке света, и это был удивительный лик, в котором было столько одухотворённой простоты, что возникало впечатление, будто она сошла с иконы.
С въедливым пристрастием я изучал её лицо, пытаясь найти хоть какие-то изъяны, хоть какие-то последствия вчерашней попойки, но в то утро она выглядела безупречно. Я любовался её совершенством, пытаясь удержать в памяти именно этот благочестивый образ, но по мере того как она просыпалась, в ней начинало накапливаться напряжение, которое постепенно ломало её черты, делая их резкими и, я бы даже сказал, жёсткими, а потом она вздрогнула, почувствовав мой пристальный взгляд, и открыла глаза…
В то утро она поднялась в прекрасном расположении духа и тут же полетела на кухню ставить чайник. Гордеев лежал на диване с перекошенным лицом и смотрел телевизор. Его лысый череп был обмотан мокрым полотенцем.
— У тебя есть какая-нибудь таблетка от головы? — спросил он жалобно.
— Лучшее средство от головы — это гильотина, — ответил я, вынимая из кухонного стола припрятанную чекушку водки.
— Сейчас я тебя поправлю, Горбунок, — ласково произнёс я.
Славян категорически отказался и даже руками замахал:
— Не-не-не… Ты что, с ума сошёл?! Да я после вчерашнего на неё смотреть не могу, ни то что пить!
— Славя-я-я-я-н, через не могу… Лекарство сладким не бывает.
— О! Огуречный рассол! — радостно воскликнул Гордеев и тут же скривился от нестерпимой боли.
И вот мы сидим на кухне. Молчим. Татьяна пьет чай с лимоном. Гордеев цедит огуречный рассол. Я наливаю себе уже вторую рюмку водки, а в этот момент великолепный JK порхает вокруг нас
— Шикарная вещь! — восхищается Гордеев и добавляет громкость.
Мы смотрим в открытое окно. Ночью прекратился дождь, а утром слегка расчистилось небо и в просвет рваных облаков выглянуло солнце — проткнуло косыми лучами перистые облака, стелилось вощёной гладью по мокрым крышам, сверкало в изумрудных кронах молодых тополей, и такая благодать разлилась по всему телу, такая божественная тишина накрывала с головой, что хотелось шагнуть с подоконника и полететь в эту синеокую даль.
Я наслаждаюсь каждым мгновением своей жизни и каждым глотком свежего воздуха. Я сижу и боюсь шелохнуться — боюсь вспугнуть ангела, севшего мне на плечо. Тишина — и только сердце отсчитывает мгновения вечности. Во мне нет страха, нет никаких желаний, никаких сомнений. Я нахожусь в промежуточном состоянии между прошлым и будущим, и настоящим это тоже назвать нельзя, поскольку время существует где-то параллельно, вне моего сознания, а внутри — лишь удивительный покой. Не надо принимать решения, совершать поступки, а значит отсутствует это чудовищное бремя ответственности, хуже которого нет ничего в жизни. Я абсолютно уверен в том, что всё решится без моего участия и проявления воли, а мне лишь останется принять любой финал как неизбежность. Кто не борется, тот непобедим.
Я слышу женский голос… Он звучит из далёкого прошлого, как будто из телефонной трубки:
— Проводи меня. Я пошла домой.
Я медленно поворачиваю голову и вижу перед собой лицо незнакомой девушки, которое постепенно приобретает знакомые черты.
— Татьяна! — встрепенулся Гордеев, слегка задремавший у открытого окна. — Не нарушайте гармонию, побудьте с нами ещё, ведь хорошо сидим, хорошо молчим…
— Голова прошла? — заботливо спросил я.
— О-о-о, просто волшебное исцеление, — ответил он, прищурив один глаз, и стал похож на котяру. — Огуречный рассол творит чудеса.
— Ну а водка — это вообще панацея от всех бед, — заметил я, выливая последние капли в рюмку.
— Эдуард, ну зачем ты пьёшь по утрам? — мягонько спросил Гордеев. — Это же прямой путь к алкоголизму. Это неправильно, Эдичка.
— А с вечера её жрать литрами правильно?
— Ой, давай закроем эту тему! — скривился он. — У нас девушка уходит, а ты про какие-то глупости говоришь.
— Вы, батенька, вообще без девушек обходиться не можете? — в шутку спросила Татьяна, ладошкой прикрывая зевоту.
— Ой! — выдохнула она. — Поеду я, ребятушки, а то меня что-то в сон клонит. — И она ещё раз широко зевнула, на секундочку прикрыв перламутровые веки.
— Славян, дай денег на такси, — бесцеремонно потребовал я.
— Возьми в барсетке, — вяло ответил он.
— Не надо… Хочу на трамвае прокатится, — сказала Таня и пошла в прихожую.
