Пристанище пилигримов полностью

— Нет, милый мой, ты никогда её не любил, поэтому и гулял напропалую.

Она улыбалась мне прямо в лицо, всё шире и шире, и казалось, что она расползается по швам, словно тряпичная кукла, а я понимал с каждым её словом, что внутри этой куклы кто-то прячется, кто-то за ней стоит, и это он играет со мной и разговаривает её голосом:

— Ты женился на ней из чувства благодарности и глубокого уважения, но тебе этого никогда не хватало… Кому-то хватает, но только не тебе. Ты же — поэт. Тебе нужна муза, а не домохозяйка.

И тут я был неприятно поражён: «А ведь Шалимова права… За всю нашу совместную жизнь я не посвятил жене ни одного стихотворения. Попытался что-то написать к юбилею, но получилось совершенно бездарно… Нелепая графоманская чушь к тридцатой дате… Как сейчас помню, иду к тебе я по болотной гати…»

За несколько месяцев наших отношений с Татьяной из-под моего пера вышел цикл стихов под названием «Повязаны мы не любовью». В каждой строчке сквозила самоирония — на фоне искреннего восхищения объектом моей любви. Я бы даже сказал, самоуничижение сквозило в каждой строчке, а между строк выглядывала она — загадочно улыбалась, словно Джоконда, такая непредсказуемая, самобытная, выпадающая из всех рамок и определений. Основной лейтмотив того времени звучал примерно так:

Я брожу по улицам знойным,

и так хочется, хочется мне

встретить очи, живые и зоркие,

чтоб узнали меня в толпе…

Остановимся, как на распутье, —

между нами шумит река, —

и поверить уже не смогу я,

что сомкнуться её берега.

Нет, не будет уже больше встречи:

исчерпал я лимит любви,

как-то глупо и даже беспечно

я потратил лучшие дни

и в пустых беззаботных скитаньях

растерял самых близких людей…

Нет, не будет уже свиданий,

и безумных не будет ночей.

В прихожей, когда я пытался попасть ногой в ботинок, она сказала мне:

— Не уезжай, прошу тебя. Ты очень рискуешь.

— Чем?

— Так сразу не объяснишь, — замялась она и посмотрела куда-то в сторону через моё плечо. — Ты же счастлив со мной? Я вижу как горят твои глаза. Только я могу дать тебе новую жизнь и новую любовь. Если ты уедешь, если ты нарушишь естественное течение событий, тебя окутает кромешная тьма, и солнце погаснет в твоих глазах. Ты можешь заболеть, ты можешь умереть, ты можешь потерять рассудок, с тобой может случиться всё что угодно, и я не смогу тебе помочь.

Она говорила это всё, не глядя на меня и низко опустив голову. Руки она скрестила на груди и после каждой фразы тянула долгую паузу, как будто ставила многоточие. Когда она замолчала и медленно подняла взгляд, я улыбнулся ей добродушной улыбкой и сказал следующее:

— Танюша, милая, ну что ты несёшь? Успокойся. Всё гораздо проще… И нам с тобой уже не подняться выше того пика, на который мы забрались. Мы расстаёмся на высокой ноте, и это замечательно. Это свобода и новые возможности.

Я протянул руку и прикоснулся к её щеке тупыми бесчувственными пальцами — она слегка отстранилась, глаза её вспыхнули и погасли… Дрожащим голосом она спросила меня:

— Прошу тебя, ответь мне прямо сейчас… Я должна знать… Ты уезжаешь навсегда или просто хочешь взять паузу? Ответь. Что мне делать, когда ты уйдёшь? Мне ждать тебя или сжечь твою фотографию?

— Не ври, — сказал я, — у тебя нет моей фотографии.

— Как знать, — усмехнулась она.

— Можешь сжечь, — ответил я и повернулся к выходу. — Это ничего не изменит.

— Ты любишь меня? — спросила она, когда я выходил на лестничную площадку.

Я остановился как вкопанный и медленно развернулся на каблуках; постоял, подумал и ответил:

— Очень… Я пока не представляю, как буду жить без тебя… Но я всё-таки попробую, потому что у меня нет другого выбора.

— А если не сможешь? — спросила она, прищурив глаза.

— Тогда я вернусь.

— А если будет уже поздно?

— Тогда я буду пропащим человеком.

— И ты об этом так легко говоришь?

— Прощай.

— Прощай… и будь осторожнее. Ты вступаешь на тропу, кишащую змеями.

Когда я спускался по лестничному пролёту, у меня потемнело в глазах, нахлынула тошнотворная слабость, и я чуть не потерял сознание… Я как будто провалился в земляную яму, почувствовав её скользкие края, и меня охватил ужас — настоящий животный страх, этакое предчувствие глобальной катастрофы.

Чем дальше я уходил от неё, тем страшнее мне становилось, но это было только начало… Когда я сяду в поезд и он тронется, произойдёт окончательный перелом в моём сознании: я пойму, что совершаю огромную ошибку и впереди меня ждут одни разочарования.