— Море? — спросил Калугин, сморщив свою и без того сморщенную физиономию. — Через полгода
— Слушай, Григорич! — не выдержал я. — Что ты меня кошмаришь?!! Тут столько баб! Поле непаханое! Молодые! Взбитые! Распухли от гормонов — застёжки на лифчиках трещат!
— А какие у них глаза? — продолжал я возвышенным тоном. — Как у оленей в зоопарке…
— Это как в женском монастыре плотником работать, — подытожил я, а Калугин постучал указательным пальцем по лбу.
— Хотя бы одну трахнешь, и она по всей «Югре» разнесёт, а все остальные будут у тебя за спиной хихикать и вот так показывать… — Он соединил указательный палец с большим, оставив между ними зазор в два сантиметра. — Одно слово — бабьё!
Я лукаво ухмыльнулся.
— Ну это у кого как, Григорич…
— Да хоть как! — парировал он. — Бабы найдут к чему придраться! Лишь бы посудачить!
Я смотрел на него растерянным взглядом.
— А как ты свои естественные потребности..? На сколько я понял, ты не женат.
— У меня давно с этим нет никаких проблем, — сказал он с вызовом и добавил полушёпотам: — Я, Эдуард, яйца свои на двух войнах оставил… Так что для меня — это пройденный этап.
Я ещё раз взглянул на чёрно-белую фотографию в рамочке, которая стояла у него на столе. Молоденький Калугин в потёртой «песочке», с «семьдесят четвёртым У» наперевес, в окружении таких же точно пацанов, и всё это — на фоне заснеженных гор. «Афганистан, — подумал я. — Вот откуда он начал карабкаться в горы».
В тот день мы расставались, как старые друзья: долго жали друг другу руки на прощание, и при этом Андрей «ласково» перебирал тонкие косточки на моём запястье, а я добродушно улыбался, не подавая виду, хотя у меня на глазах наворачивались слёзы — не от умиления, от боли. А потом я отправился в свой номер, эдакой разгильдяйской походочкой, словно у меня в пятках были спрятаны невидимые пружины, и всю дорогу пытался собрать волю в кулак, мучительно вспоминая номер комнаты или хотя бы этаж… Широко распахнув дверь, я вошёл на исходе сил и «замертво» рухнул поперёк кровати.
Когда зазвонил телефон, мне показалось, что я спал несколько минут… Я медленно оторвал чугунную голову от подушки и взял трубку — приятный женский голос спросил:
— Эдуард Юрьевич?
— Да.
— Вы бы не могли подойти в офис? Кабинет № 405.
— А что такое?
— С Вами хочет поговорить генеральный…
Белогорский встретил меня с распростёртыми объятиями, словно мы были старинные друзья. В Тагиле он пытался каждый раз мимо меня сквозануть и даже слышать обо мне не хотел, не то что видеть. Причина была довольно тривиальная: мне постоянно приходилось выколачивать из него деньги, с которыми он паталогически не любил расставаться, хотя это даже были не его деньги, а наша зарплата в ресторане «Алиса». Я постоянно «обрывал» телефонные трубки «Полимера», и казалось, секретарша говорит голосом автоответчика: «Его нет. Он куда-то уехал. Не знаю. Он передо мной не отчитывается. Возможно, он появится, а может быть, и нет». Приходилось ехать на Кушву, где у них был огромный офис, и рыскать по всем кабинетам… Однажды я вытащил его из туалетной кабинки, где он то ли прятался, то ли оправлялся, и начал на него орать: «Володя! Ты что из меня мальчика делаешь?! Я что, за тобой бегать должен?! Ещё раз — и я сломаю тебе ребро!» — а он орал мне в ответ: «Денег нет! Понимаешь! Совсем нет!» — но чаще всего мы находили какой-то компромисс.
Однажды мне на работу позвонил Коротынский и сделал нарекание:
— Эдуард… Володя жаловался, что ты с ним грубо разговариваешь… Угрожаешь… Ведешь себя, как самый настоящий бандит.
— Аркадий Абрамович, — оправдывался я, — он каждый месяц тянет с оплатой по договору!
— Эдуард! Я всё понимаю — эмоции, но добрые отношения важнее денег. Пойми это и впредь постарайся держать себя в руках. Хорошо?
Хотелось припомнить ему эти слова, после того как он бейсбольной битой гонял своего Володьку по терминалу «А»: «Ну что Вы, Аркадий Абрамович? Каких-то пару миллионов долларов… Неужто для сыночка пожалели, ведь добрые отношения важнее?»
— Эдька! Как я рад тебя видеть! — кричал Белогорский, выбивая из меня пыль.
Розовощёкое, задорное, комсомольское лицо его светилось неподдельной радостью. Галстук был небрежно повязан. Креативная сиреневая рубашка вылезла из-под ремня. Широкие брюки торчали на заднице пузырём. Вечный его рыжеватый вихор создавал иллюзию мультипликационного антигероя — ну вылитый «Вовка в тридевятом царстве». Его бледно-голубые глаза близоруко прощупывали меня; взгляд при этом был простой и открытый, но это была совершенная мимикрия, ибо под личиной наивного Вовки скрывался натуральный плут, расчётливый, вероломный и чертовски умный. Таких людей, как правило, недооценивают, и в этом заключается их главное оружие.
— Ну что, давай выпьем за встречу! — предложил Володя и открыл дверцу бара; обилие и разнообразие престижных марок ослепило меня — чего там только не было.
