— Андрюша, ты сам виноват. Есть такая поговорка: не учи жить — лучше помоги материально. Пацаны уже взрослые, а ты им начал мораль читать. Ты кого-то слушал в двадцать лет?
— Никого… и даже голос разума не слушал, — ответил Андрюха и широко улыбнулся.
И долго ещё улыбался, пока мы ехали до Преображенского храма.
— Получил бы поленом по черепушке, — сказал я. — Эти деревенские жестко бьют. На своей шкуре проверил.
Я задумался на несколько секунд, вспоминая давнюю историю, и продолжил с ностальгической ноткой в голосе:
— Мы как-то приехали в Синячиху трактор забирать. Один мой товарищ деревенским его в лизинг оформил, а они перестали бабки платить. Ну, попросил помочь. Ещё двоих пацанов прихватили. Приехали на стрелку, такие чёткие, на BMW, а эти утырки махом штакетник разобрали, да как погнали нас до самого города, ещё и BMW в лизинг забрали.
Я громко рассмеялся, а Андрей опять улыбнулся блаженной улыбкой; настроение у него было просто замечательное.
В храме никого не было — только одна служка. Она сказала, что батюшка ушёл в горы и живёт там в пещере.
— А что он в пещере-то живёт? — спросил я. — Жарко ему что ли в доме?
— Уединения ищет, — ответила оно.
— Ну, и что будем делать? — спросил я у Калугина.
— Я примерно знаю, где это находится. Мы туда однажды ходили с одним пареньком.
— Не-е-е, послушай, Андрюха… Человек уединения ищет, а мы придём… как эти… хуже татарина.
— Не ссы, молодой, прорвёмся, — пообещал Калугин, и мы двинулись в горы; глаза у него горели радостным огнём, и казалось, что такой поворот событий ему явно по душе.
За посёлком начинался горный хребет. Кучевые облака плыли над ним, как огромные дирижабли. Иногда в просветах выглядывало яркое солнце, освещая его гранитные верхушки и кучерявые склоны, обожжённые осенью.
— Смотри, Григорич, — я указал пальцем на среднюю вершину, — там как будто домик примостился… Плоский такой, словно таблетка… Может, он там?
Калугин, задрав голову, долго смотрел вверх.
— Нет. Этот домик природа сотворила, — ответил он. — Батюшка — на другом склоне. Не ссы, молодой, найдём. У нас до заката времени ещё много.
Мы шли какими-то козьими тропами, поднимаясь всё выше и выше. Андрей, наверно, привык бегать по горам, но я очень быстро выдохся и у меня начала кружиться голова. Ноги предательски подкашивались. Градом катился пот, и я чувствовал, как майка прилипает к спине. К тому же с самого утра мы не ели, разломив лишь краюху хлеба после Майкопа да выпив по бутылке кефира.
Калугин уверенно карабкался вверх, а я начал постепенно отставать.
— Андрюша! — крикнул я с лёгким отчаянием. — У меня же нет такой подготовки, как у тебя. Я горы только на картинках видел.
Андрей оглянулся и посмотрел на меня как на вошь.
— Это из тебя водочка выходит, — сказал он. — Вон потекла ручьями. Давай, молодой! Через не могу! Кто, если не мы?
— Да я бы сейчас лучше на шведской линии пробавлялся, — жалобным тоном скулил я.
— Ты в армии где служил?
— На хлеборезке.
— Тоже неплохо, — засмеялся он, и мы двинулись дальше.
Погода была самая подходящая для таких марш-бросков: жары не было, ввалившиеся бока облизывал прохладный ветерок, над головой медленно плыли облака, сквозь которые тускло просвечивало солнце. Оно не пекло, а ласкало мягкими лучами. Сентябрь на Кавказе — это удивительная пора.
Сперва мы ушли не в ту сторону, но потом, вернувшись назад, мы всё-таки нашли три скалы, которые были для Калугина ориентиром. Они стояли, как богатыри в дозоре, в одну шеренгу, а за ними возвышался скалистый холм, увенчанный большим деревянным крестом.
— Вот здесь он, голубчик! — обрадовался Калугин, и мы начали спускаться вниз; уклон был довольно крутой, и камни сыпались из-под наших ног.
Перед входом в пещеру была оборудована бытовая площадка, в центре которой стоял грубо сколоченный стол, на котором валялась всякая утварь. У стены была сложена поленница, а в неё воткнут топор. Вход в пещеру был завешан брезентовым пологом. Не успели мы подойти, как занавес открылся и вышел батюшка.
— Только не вздумай ему врать, — шепнул мне Андрюха. — Он человека насквозь видит. Соврёшь хотя бы раз, и он с тобой разговаривать не будет.
— Ты думаешь, я ехал сюда триста километров, чтобы врать ему? — парировал я.
И вот перед нами стоит человек — в сером потёртом подряснике, с деревянным крестом на груди, в разбитых кирзовых прохорях. Его седые волосы размётаны по ветру. Борода всклокочена. Он больше похож на расстригу, чем на церковного служителя, а ещё большие грубые руки отличают его от «батюшек», у которых ручки в основном гладенькие, холёные, да ещё с маникюром.
В тот момент он показался мне великаном, хотя роста в нём было метр восемьдесят, а я почувствовал себя лилипутом и даже оробел, что случалось со мной крайне редко. Встретившись с ним взглядом, я стыдливо опустил глаза.
— Здравствуйте, батюшка, — сказал Андрей и поцеловал ему руку.
— Здравствуй, сын мой. Здравствуй, Андрюша, — ответил отец Александр и тут же спросил: — Как у тебя дела?
