Голос у него был сильный, выразительный, с необычными нотками, — аж до костей пробирал, и каждое его слово падало в меня, как камень на дно пустого колодца. Ни одного лишнего слова я не услышал от этого человека: он знал цену словам и не разбрасывался ими.
Глаза его были, словно океан в пасмурную погоду, тёмно-серого цвета, и была во взгляде какая-то неимоверная глубина, чистота и сила, отчасти пугающая такого грешника, как я. Но каждый погружался в этот океан без остатка, безоглядно, без вранья, безоговорочно подчиняясь его ветрам и течениям, — невозможно было спорить с эти океаном, невозможно было ему противостоять.
А ещё, несмотря на всю суровость, была в нём какая-то неимоверная доброта, подкупающая настолько, что я начал доверять ему с первых секунд нашего знакомства (абсолютно доверять), хотя по жизни я не был наивным простачком. Он светился весь изнутри, и глаза его улыбались по-доброму, без иронии, в отличие от Калугина, у которого это всегда была усмешка злого и желчного паяца. В сущности своей это был любящий отец, который знает о всех наших проделках, но не гневается, а напротив, относится с пониманием и даже где-то с умилением, потому что любит нас по-настоящему, ждёт нашего исправления и свято верит в наше божественное начало.
— Хорошо, батюшка. Всё у меня хорошо, — ответил Андрей, заискивающе улыбаясь и мотая головой, словно стреноженный конь; я никогда не видел его таким и больше никогда не увижу: мы все были просто детьми перед его очами.
— А ведь ты врешь, Андрюша, — сказал отец Александр и хитро улыбнулся. — Употребляешь дьявольское зелье? А?
— Ну как? Это… бывает… по праздникам… по выходным… но без фанатизма, батюшка… Без фанатизма, — тут же засуетился Андрюха, заёрзал весь, глаза забегали; мне даже смешно стало: сам же говорил — не ври!
— По лицу вижу, что пьёшь, — сказал отец Александр. — Второго дня пил. Правильно?
— Правильно, — согласился Андрюха, опустив голову. — От Вас ничего не скроешь, батюшка.
— И не надо. Я ведь, Андрюша, не инспектор ГАИ, чтобы меня обманывать.
Калугин стоял навытяжку и боялся шелохнуться. Ему было очень стыдно за своё враньё. Выражение лица у него было, как у мальчика на картине Фёдора Решетникова «Опять двойка».
— Да я так… чисто обезболиться. К вечеру уже терпежу нет. Таблетки постоянно принимать нельзя — наркоманом станешь.
— Так лучше алкоголиком быть? — спросил отец Александр.
— Выходит так, — смирился Андрюха.
— Я же дал тебе молитвы особые.
— Не помогают молитвы, батюшка.
— А это потому, Андрюша, что слабо веришь. Господь тебя не слышит.
— Матронушке молишься? — спросил отец Александр.
— Молюсь, — ответил Калугин.
— И что, не помогает?
— Помогает, но не всегда.
Казалось, отец Александр расстроился. Взгляд его стал ещё более суровым.
— Ладно, — сказал он. — Иди обратно. В храме пересиди. Там Ольга есть. Она тебя накормит. А у нас с молодым человеком… — Он посмотрел на меня очень выразительно, и я опять отвёл глаза. — … разговор длинный будет. Как тебя зовут, сын мой?
— Эдуард.
— Не крещённый? — спросил он, а я удивился; казалось, он действительно видит любого человека насквозь.
— Так точно. Не крещённый.
— Так за этим и приехали, батюшка, — вставил Калугин, а он сказал ему строго:
— Иди, Андрюша. Мы сами разберёмся.
Батюшка был явно расстроен. Андрюха поцеловал ему руку и отправился в обратный путь.
— Вода есть? — спросил я.
Он ушёл в пещеру и вернулся с алюминиевой кружкой в руке; поставил её передо мной, сел напротив и посмотрел на меня вопрошающим взглядом.
— Ну рассказывай.
— О чём рассказывать, батюшка? — спросил я и почувствовал, как сердце моё колыхнулось и перехватило дыхание.
— А что из души твоей просится, то и рассказывай. Ты не хуже меня знаешь, что тебя мучает.
Я заглянул в себя — где там моя душа? Завалилась за подкладку как пятачок. Рассказать хотелось многое, но с чего начать? Я задумался… Начинать нужно было с самого детства.
Мы разговаривали около трёх часов. Отец Александр был как ключ ко всем дверям. Он давал настолько точные ответы на мои вопросы, что я запомнил этот разговор на всю жизнь. Я не чувствовал никакого осуждения с его стороны и никакого высокомерия. Он был терпеливым учителем, а я нерадивым учеником. Батюшка умел слушать: он ни разу не потерял нить разговора и ни разу не выпустил меня из фокуса своего внимания, хотя мною было сказано очень много. В общих чертах это напоминало историю пророка Моисея и горящего куста. До сегодняшнего дня встреча с этим человеком остаётся для меня главным откровением моей жизни.
— Мне очень плохо, батюшка, — начал я свою исповедь. — Каждое утро я просыпаюсь с чудовищной болью в сердце. Я даже во сне чувствую её. Я не хочу просыпаться по утрам. Я хочу уснуть навсегда, только без сновидений, и не надо мне вашего рая.
— Пьёшь давно?
— Две недели. Как в отпуск вышел, так и не просыхаю.
Я соврал, потому что на самом деле пил уже два месяца.
— А зачем пьёшь? Человек ты вроде не глупый, и должен понимать, что водка разрушает не только тело, но и губит душу твою бессмертную. Обо что ты запнулся, сын мой? О какой камень?
