- Под этим домом есть тюрьма, - неожиданно сказал он тоном, каким обычно рассказывают о погоде. - Я сам ее спроектировал и руководил строительством. Она уже бывала для меня весьма полезной. Ее стены особенной конструкции - не пропускают ни стонов, ни криков. Ее двери не позволяют запахам просочиться. Ты можешь жить там годами - ничто не напомнит о тебе... А можешь умереть,...как и сотни других до тебя...бесследно...
Сотни... Мне хотелось уточнить, были ли это сотни любимых, убитых им... Была ли среди них хоть одна, которую он считал равной себе - достойной его доверия...
Вдруг он бодро ударил по коленям, будто собираясь в дорогу - неуместный человеческий жест, и констатировал, глядя на меня сверху вниз с холодным, клиническим, интересом:
- Ну, что ж, пора...Последнее слово?
Он был так добр - вспомнил традиции. Существовали ли теперь слова, ради которых мне надо было напрячь все силы, вытолкнуть воздух и разорвать спекшиеся губы - слова, имевшие значение? Но, заглянув в изломанную себя, я их нашла.
- Когда... узнаешь правду... помни... я не прощу тебя... никогда...
Никогда... Никогда раньше бездна в его глазах не была такой черно-голодной.
- Это и не потребуется...
Черты его лица исказились, будто кто-то безжалостной рукой содрал маску - яркие губы, что я так любила целовать, высокие резкие скулы, мудрый лоб, изумруд глаз, затененных густыми ресницами - мой любимый исчез окончательно, вызвав во мне последнюю, но самую сильную боль. Совершенная, завораживающая красота растворилась - передо мной вновь было безобразное чудовище...
...Крики боли не мешали тем, кто отскребал меня от пола, как не трогали они и равнодушного монстра, наблюдавшего за своими слугами. Они проволокли мое безвольное тело мимо хозяина, позволив нашим взглядам соприкоснуться в последний раз, и покинули комнату.
Я не заметила, когда километры знакомых коридоров сменились влажным сумраком катакомб. И не поверила, что путь окончен, даже, когда перед моим лицом открылась массивная дверь в темноту, и сильные руки швырнули меня туда наугад. Пол ударил в меня, разбив окончательно, и я услышала, как где-то далеко щелкнул замок.
Тьму заполнила бесконечная оглушающая тишина...
Равнодушная судьба решила, что этой фазе пришел конец - оборвав мои яркие крылья и содрав кожу счастья заживо, она бросила меня умирать...
Even if you're not with me
I'm with you
(Linkin Park)
Боль - это все, что осталось в моей вселенной.
Тонкие ноты царапин и порезов гармонично поддерживали мощные аккорды крупных ран. Пульсация крови в бесчисленных синяках задавала бешеный ритм, ускорявший мое сердце до тех пор, пока я не перестала различать отдельные удары. А монотонное нытье переломов служило фоном, объединявшим все ощущения в совершенную симфонию боли...
С какой-то извращенной мстительной радостью я думала о том, что Кристоф даже не догадывался, насколько сильно избил меня. Тот слабый, не вместивший и тысячной доли его силы, удар, разбивший мне губы, ранил больше морально, чем физически. Основные повреждения, полученные, когда он волок меня мешком, скорей всего, остались незаметны для его горящих безумием глаз. И отдавая приказ своим слугам убрать меня вон, он забыл (или не захотел?) напомнить им, что я человек. Они же, угождая хозяину - подражая ему, по пути в подземелье добавили все, что по невнимательности упустил он...
Когда-то давно, в детстве уже почти незнакомой мне девочки, Дианы Снеговой, те немногие раны, которые ей удавалось получать, несмотря на строгий надзор, заживали с поразительной скоростью, не оставляя и следа. Но могло ли это помочь сейчас? И хотела ли я этого?...
Смерть была рядом. Я чувствовала ее холодное дыхание и не боялась. Впервые мое тело, разум и душа были готовы принять ее без сопротивления - как неизбежность. Сколько раз ускользала я от нее с невероятным упорством, уверенная, что это окончательно. Сейчас это лишь вызывало улыбку. Смерть все равно нашла меня, перед концом сковав цепями недоверия...
Мне хотелось только одного - умереть быстрей. И даже не потому, что жизнь терзала меня невыносимой болью. Просто я знала, что спустя время, переступив гордыню, Кристоф неизбежно задумается о происшедшем - уж слишком многое было шито белыми нитками. Я была уверена - он узнает правду рано или поздно. И я страстно желала, чтобы это было поздно...
А потом пришел холод. Первые его прикосновения были почти незаметны - робкие мурашки не могли пробиться сквозь мощный оркестр боли. Но с каждой минутой ледяной язык лизал мое тело все настойчивей, усиливая в ранах боль, которая, как казалось совсем недавно, уже не могла быть сильнее. И неожиданно я обнаружила себя в позе зародыша, скорчившись от судорожных спазмов...
«У меня жар», - поняла я и улыбнулась, снова разрывая запекшуюся рану на губе и не ощущая текущей крови. - «Теперь уже недолго...».
- ... даже чудовища имеют право на счастье...
Наверное, но их счастье чудовищно...
- ...Никогда не видел тебя такой...
И я тебе нравлюсь такая?...
