Я проводил тебя до дверей. Потому что знал, что он догонит тебя. Я услышал шаги за спиной. Понял, что это он. Тот парень, что заметил тебя. В тот момент, когда он проходил мимо меня, я закричал: «Туве! Беги!»
Твой взгляд, словно пламя свечи у раскрытого окна метнулся в мою сторону. Ты бросилась бежать и скрылась за углом. Я пошел как можно быстрее в противоположную сторону, потому что услышал, как парень крикнул: «Эй ты, вернись!» Я понял, что он кричал мне, ведь ты была уже далеко. Я тоже побежал. Не знаю, была ли в этом необходимость. Я сделал это ради тебя, Туве. Чтобы парень не смог расспросить меня о тебе.
— В чем дело, Кимме?
— Ни в чем, — отвечаю я. — Иду и размышляю кое о чем.
— Мы заблудились.
— Я знаю.
— Вместо того чтобы размышлять, ты бы лучше что-нибудь сделал.
— Я думал о тебе.
— Черт побери, Кимме, хватит!
— Ладно. Что нам делать?
— Не знаю. Скоро стемнеет.
— Уже?
— Сейчас около пяти.
— Я проголодался.
— Нужно разбить лагерь.
И тут по притихшему лесу разносится странный звук.
Он звучит так неожиданно, что мы оба подпрыгиваем.
Останавливаемся и прислушиваемся. Держимся за руки.
Интересно, не ослышался ли я. Похоже на протяжный лай. Почти на вой. Может, это Рони? Вдруг Криз все же пришла? Или это не собака?
— Похоже на волка, — тихо говорю я.
Туве стоит и молчит.
— Скорее всего, это собака, — наконец говорит она.
Мы стоим тихо и долго ждем нового звука, нового протяжного лая. Мне кажется, я слышу, как бьется сердце Туве. Но больше никто не лает. Голый лес онемел. Деревья безмолвствуют.
— Нужно найти укрытие, — говорит Туве. — Иначе еще сильнее заблудимся.
Поблизости стоит ель. Мы залезаем под длинные раскидистые лапы. Ветви образуют зеленую крышу над нашими головами. Под ними — сухое пространство. Мы садимся и прижимаемся друг к другу. Я хочу обнять Туве, поцеловать ее здесь, в нашем усыпанном хвоей доме, но я весь вымок, и она, недовольно встряхнувшись, отодвигается от меня. Мы сидим и смотрим, как падают снежные хлопья, похожие на птичий пух.
— Мне нравится снег, — говорю я. — Он успокаивает. Все становится таким мягким, спокойным, мирным. Дома я могу стоять у окна и часами любоваться снегопадом.
Я смотрю на Туве. Вижу, что она не слушает.
— Боже мой, что ты несешь! Я ненавижу снег.
Мне трудно заснуть. Я замерз. При малейшем шорохе я замираю, хотя знаю, что это просто Туве шевельнула ногой или рукой.
Предполагаю, что сейчас должно быть шесть-восемь часов вечера. Кристин и Джим уже ужинают.
По дыханию Туве я определяю, что она не спит. Интересно, замерзла ли она так же сильно, как я?
Я сползаю в полусидящую позу.
Я рассказываю Туве о том, как Джим устроился в Швеции. Сначала он работал на бумажной фабрике, а по вечерам изучал шведский язык. Затем он уволился и все свободное время посвятил учебе. Литературоведение и скандинавские языки. Джим решил стать шведом, чтобы начать новую жизнь и попытаться забыть о старой.
Позже он поступил в педагогический институт в Мальмё. Спустя несколько лет он начал преподавать старшеклассникам. Он рассказывал, каково ему было вначале, как непривычен для всех был цветной учитель. И как все старались помочь ему. Поддерживали его. По мнению Джима, в семидесятые все было проще.
Я рассказываю о том, что было до приезда в Швецию, о том, как он год прослужил во Вьетнаме. И как он дезертировал.
Взвод, с которым Джим летал в буш[5], сровнял с землей одну деревню. Погибло несколько сотен человек: женщин, детей, стариков.
Он видел из своего вертолета, как все пылало. Дома, животные, дети. Этого оказалось достаточно. Он отправился в увольнение, домой в Мичиган.
Сейчас Джим больше швед, чем Кристин. А я, скорее всего, наоборот. Я чувствую себя американцем. Иногда я думаю, что мой настоящий дом там, в Мичигане. В другой раз я осознаю, что это не так, что мой дом ни здесь и ни там.
— Должно быть, это ужасно побывать на Вьетнамской войне, — говорит Туве.
Сначала я не отвечаю, но через некоторое время говорю:
— Во Вьетнаме не говорят «Вьетнамская война». Там говорят «Американская война».
Я просыпаюсь оттого, что ель свистит. «Тит-ут, тит-ут, тит-ут…» — звучит над моей головой. «Тит-ут, тит-ут, тит-ут…» Я узнаю большую синицу. Точно так же она поет дома на Астраканвэген. Я протягиваю руку, чтобы обнять Туве, но не нахожу ее. Я открываю глаза и вижу солнечные лучи, пробивающиеся сквозь зеленый потолок из ветвей. Снаружи кто-то ходит. Пахнет дымом. «Это Туве, — думаю я. — Подает дымовой сигнал».
— Ты проснулся? — спрашивает она.
— Почти, — бубню я.
— А я приготовила чай.
— Вот здорово!
Я выползаю из-под ели, вижу костерок, над ним — ржавую жестяную банку. В воде плавает что-то зеленое. Пустая туба из-под лекарства от мигрени валяется рядом с костром.
— Что это? — спрашиваю я.
— Сосновая хвоя.
Я протягиваю свою походную чашку, и Туве наливает в нее жидкость с маслянистой пленкой. Некоторое время я держу чашку в ладонях. Затем осторожно отхлебываю ее горячее содержимое.
— Как тебе?
— Недурно, — говорю я. — Я так голоден, что готов есть хвою прямо с ветки.
