Она сгребла бумаги со всего стола и нехотя поплыла в отдельный кабинет. Остальные были не в счет. Голова раскалывалась, и ужасно штормило, каждый звук отдавался в ушах звоном упавшей на пол кастрюли. Голос пропал через час, с носа текло все сильнее и сильнее. Около половины одиннадцатого я наконец-то сгребла в сумку кучу историй болезни, открыла форточку, как обещала, и потихоньку побрела домой. Слава богу, дождь и ветер стихли еще утром, погода стояла хоть и пасмурная, но вполне сносная. Дома я рухнула на диванчик в прихожей, не в силах даже снять обувь. Очнулась часа через два, проспав все это время в уличной одежде. Решила позвонить матери и сообщить о своей остро случившейся и практически полной инвалидности. Мама тут же приняла огонь на себя; бедная Катька теперь вынуждена была проживать у бабушки еще как минимум пару-тройку дней.
Глаза закрывались. Справившись с курткой и ботинками, я передислоцировалась в спальню. Через неопределенное время проснулась от звука открывающейся двери. За окном уже было темно. Вовка с удивлением обнаружил мое тело почти бездыханным, и его лицо тут же приняло искренне виноватое выражение.
– Лен, ты че? Тебе плохо?
– Привет. Да простыла сильно. Давненько такого не было, последний раз курсе на шестом.
– Может, в аптеку сходить?
– Да не, Катькиными запасами обойдусь. Сейчас переоденусь… Чайник поставь, если не трудно.
Все просто: беседа о субботнем перепое явно откладывалась и не представляла никакой угрозы на фоне моих адских соплей и высокой температуры, чему Вовка оказался несказанно рад. Хотя вполне просматривалось искреннее чувство вины за последний алкогольный приход и даже сочувствие к моему плохому состоянию. Пока я стягивала с себя джинсы, страшно желая залезть под душ, Сорокин копошился на кухне, резал лимон и грел пятничный борщ. Из кухни поплыли неприятные запахи еды и звуки закипающего чайника.
– Лен, ты есть будешь?
– Не… чаю только.
– Блин, как все не вовремя… Я что-то не сообразил сразу.
– Ты о чем?
– Да завтра надо с Архиповым ехать в Новгород на два дня. Так теперь как ты тут одна? Катерина у твоих?
– Мама сказала, пока посидит. Ничего, поезжай. Мне одной лучше в тишине полежать. Если что, отец придет или братья.
– Ну ладно, подумаю. Завтра утром решу.
Ванна принесла моральное облегчение, но не физическое. Температура сотрясала тело, горло сдавливало железным кольцом, а нос уже полностью превратился в открытый водопроводный кран. И все ничего, но еще ожидала гора историй болезни, а утром независимо от состояния – выход на отделение. Одно только облегчение: можно будет хотя бы пораньше уйти. Накатила вечерняя депрессивная волна, тоска по Катерине накрыла с головой, и страшно захотелось расплакаться от собственного бессилия. Катькин голос в телефоне звучал весело: конечно, у бабушки было кому развлечь.
Около полуночи строчки историй уже наплывали одна на другую, анализы путались. Два плюс два упорно получалось три, и не оставалось никакой возможности сделать хоть какие-то похожие на правду выводы из предлагаемого материала. Я решила еще немного посопротивляться, так что объелась всеми имеющимися в квартире панадолами и выпила три чашки кофе. Не помогало.
Ночью проснулась от невозможности дышать, без одеяла и мокрая насквозь. Видно, Вовка перетащил меня из-за стола на кровать, во сне пропотела, и теперь хотя бы не трясло. Страшно хотелось пить. Сорокин мирно похрапывал рядом, а будить его я не хотела. Я сидела на кровати, уговаривая себя переодеться в ночную сорочку и пойти на кухню за стаканом воды. Октябрь… уже темно ночью, давно как темно. И не заметила, как ночи стали черными. Глаза так сложно привыкали к темноте. Когда же Сорокин наконец сходит к лору? Храп с годами делался все более невыносимым.
