Лицо ее еще больше оживилось, в голосе появилась четкость и сухой жесткий звук. Она буравила меня взглядом, как будто и не находилась без сознания почти двое суток.
– Соединили все страхи в любовь к жизни и цепляетесь. Вот и вся правда. Попробуйте полежать без движения много месяцев, – сказала она.
– Многие не могут ходить от рождения. При этом выступают на параолимпийских играх.
– Неинтересно теперь. Вам не понять. Не поможете, я вижу.
Я чувствовала, как в ней нарастает раздражение, и все никак не могла сделать вывод: хорошо ли это теперь или плохо, такое оживление чувств. Мне стало совсем не жалко ее, а, наоборот, в одну секунду я разозлилась, по-настоящему разозлилась.
– Полина Алексеевна, об этом можете поговорить со своим сыном. Кому что интересно и кто чем в состоянии помочь. Мне помнится, вам многое было любопытно в этой жизни.
Выплеснув злобу, я тут же осеклась и со страхом посмотрела на показатели пульса и давления. Но разговор приводил Полину во все большее оживление, и на мое высказывание она неожиданно улыбнулась, уверенно и широко. Давление приблизилось к ста двадцати.
– Как-то с тем водилой-пьяницей вы были поувереннее в себе. Если бы не медсестра, так ваша теплая компашка присудила бы высшую меру наказания без суда и следствия. Разве не приятно быть богом? Но дело не только в вашей гордыне, Леночка.
Мне стало совершенно не по себе. Вот она, гипоксия головного мозга: личность меняется, как будто прежнего человека и не было.
– Где есть врач – там и кладбище, Полина Алексеевна, мы с вами это уже обсуждали. Мое не такое уж большое.
Она продолжала довольно издевательски улыбаться, шепот стал совершенно четкий.
– Ну, это пока. Однако вы и правда идете по жизни с флагом спасения человечества от всех видов страданий. Даже теперь. Хотя не первый год в бою, как говорится. Это же совершенно очевидная чушь – спасать людей от самих себя. Бессмысленно. Теперь мне, как никогда, ясно: сознательная биология – это тупик. И уж никак не вершина развития живой материи. Однозначный и совершенно не оправдавший себя эксперимент.
С каждой секундой становилось все более страшно и непонятно. Вспомнила, как заведующая неврологией показывала мне тяжелых инсультных больных. Бывало, перед самой смертью как будто приходили в себя на пару часов, казалось даже, что случилось чудо, а потом все происходило катастрофически быстро.
– Очень удивительно слышать от вас взывания к Господу, Леночка.
По спине потек холодный пот, сердце стучало, как отбойный молоток.
– Елена Андреевна, ну прекратите уже так совершенно по-дурацки тормозить, сколько можно?
– Долго соображаете, Леночка. Хотя, может, это и хорошо – выраженный инстинкт самосохранения.
– А что надо-то, собственно, а? Простите, вы же не представились, с кем имею честь общаться? Так понимаю, это уже не Полина Алексеевна…
