В какой-то момент Полина застонала. Наверное, не очень глубоко загрузили седатиками. Я поднялась и стала всматриваться в лицо. Глазные яблоки время от времени двигались, и показалось, что Полина даже пытается открыть глаза. Я метнулась в ординаторскую – Саши не было. Рядом с телефоном предусмотрительно лежала бумажка с местными номерами. Я позвонила вниз на пост. Саша оказался на отделении: кто-то из больных в обычных палатах ночью украдкой начал праздновать День Победы. Рано – не поздно, как говорится, и теперь мужик валялся чуть живой в диабетической и алкогольной интоксикации. Саша попросил проверить у Вербицкой некоторые показатели и, «если уж мадам пытается вернуться к нам по-настоящему», попробовать снять с аппарата.
– Посмотри еще полчасика, если все ништяк – отключай.
Признаться ему в отсутствии специфических реанимационных навыков было стыдно. Нас теперь только двое – он и я. Теперь за спиной не было целой банды наглых мужиков со всевозможными привычками по оживлению человечества. Что ж, не раз виденное можно попробовать проделать и самой, ведь снять с аппарата искусственного дыхания не так и сложно. Да и всемогущий Шрек все равно в двухминутной доступности. Не страшно.
Я вернулась в палату. Полина лежала с полуоткрытыми глазами. На мониторе все казалось спокойным. Выждав положенные полчаса, я выдохнула и, вспоминая мягкие воздушные движения Костиных рук, без особого труда освободила ее от трубки. Теперь самые страшные первые секунды: дышит или нет? Дышит. Дышит сама.
Я стояла около изголовья, руки дрожали. Вспомнились первые дежурства в приемнике, страх и неуверенность в себе. Я считала каждый вздох и не спускала глаз с показателей на мониторе. Но все ничего: дыхание хоть и сбивалось, но было более-менее регулярным. Я выключила одну из капельниц с седативным препаратом.
После минут двадцати пристального всматривания доктор Сорокина наконец успокоилась и взяла себя в руки.
По полу здорово тянуло. Я подошла к новым пластиковым окнам. Одно закрывалось неплотно. Надо сказать слесарям, чтобы починили, пока народу нет. Туманный пейзаж: канал Грибоедова, одинокие прохожие в утренней серой промозглости, небо, низкое и готовое разрешиться мелкой моросящей гадостью.
От окна тянуло весьма ощутимо. Я вернулась к кровати Вербицкой, опять залезла на стул с ногами и стала наблюдать за ее еще не совсем ровным дыханием. Периодически Полина даже открывала глаза и, казалось, пыталась сосредоточиться на реальности вокруг, но не получалось, и она снова впадала в забытье.
В какой-то момент меня стало клонить в сон, и я взяла первую попавшуюся инструкцию по эксплуатации из коробок с аппаратурой. Я полистала инструкцию, и мне стало понятно, что придется по ходу пьесы получать еще одну специальность и учиться обращаться со всеми этими новомодными реанимационными приблудами. То, что было связано с эндокринологией, оказалось более-менее знакомо. Во время чтения меня охватил небывалый энтузиазм, и тут я ужаснулась: уже почти год не держала в руках ни одной хорошей медицинской книги. Однозначно: мне повезло совершенно незаслуженно.
Вдруг послышался неразборчивый шепот, я встрепенулась и наклонилась к изголовью койки. Полина лежала с уверенно открытыми глазами и смотрела прямо на меня. Пересохшие губы едва шевелились. Я наклонилась еще ниже, чувствуя ее дыхание с тяжелым запахом ацетона.
– Вода…
Я сбегала к нам в комнату за стаканом воды. Слава богу, в запасе обнаружились трубочки для питья. Весьма предусмотрительно. Пришлось долго повозиться, прежде чем я нашла рычаг для подъема изголовья кровати. В конце концов Полина смогла самостоятельно сделать несколько глотков, что, очевидно, стоило ей больших усилий: дыхание снова сбилось. Она закрыла глаза. Полежала несколько минут неподвижно, преодолевая каждый вздох, как спринтер стометровку, собралась с силами, открыла глаза и смогла сосредоточить взгляд. Я взяла ее за руку. Даже почувствовала, как она пытается ответить мне на пожатие.
– Полина Алексеевна, узнаете меня? Я Лена Сорокина.
Сначала она утвердительно зажмурила глаза, а потом прошептала:
– Вы давно тут?
– Часа два.
– Спасибо. Со мной плохо?
– Еще минут двадцать назад было гораздо хуже.
Глаза снова закрылись сами собой, слова были едва различимы.
– Не хочу. Лучше не будет.
– Полина Алексеевна, умереть никогда не поздно. Можно отложить на завтра или даже на послезавтра. Или на год.
Она снова открыла глаза и попыталась приподнять голову. Взгляд стал мрачным и даже как будто агрессивным.
– Я тут давно. Пора.
– Полина Алексеевна, я не знаю теперь уже, хорошо это или плохо, но в настоящий момент вы пациент, хоть конкретно сегодня – не мой. А медицина, кроме как борьбы за жизнь, ничего другого предложить вам не сможет.
