В реанимации, слава богу, никто не спал. Быстро притащив аппарат УЗИ, заведующий после минутной процедуры посмотрел на меня очень пристально. Мужичка тем временем уже садировали катетерами со всех сторон. Экрана УЗИ я не видела. Хотелось что-то спросить, но не стала.
Все равно напрямую искать подтверждения своему ночному бреду было страшно.
– Ну что, доктор, оставлять?
– Оставляй, раз привезла.
Конец ночи прошел спокойно, и мне перепало еще три часа сна. Полное счастье.
Утром перед сдачей дежурства я зашла в реанимацию с огромной надеждой на то, что ошиблась, и с желанием увидеть дядьку живым. Не нашла. В ординаторской уже пахло кофе, пацаны сидели со злобными кругами под глазами и тревожным выражением лица. Значит, не ложились вовсе.
– Ребята, что там дед?
– В одиннадцать вскрытие, сердобольная ты наша. Подкинула нам под утро.
– Понятно… Кофе хоть налейте.
– Это можно.
Горячая терпкость растекалась по пустым внутренностям.
– Так что, до стола не доехали?
– Отчего же? Доехали. Полное брюхо крови. Аорта. Без вариантов.
– Ясно.
Заведующий все так же, как и ночью, пристально вглядывался в мое изувеченное самоистязанием лицо.
– Елена Андреевна, вы слышали?
– Да, слышу, слышу. Ну что, надо идти дежурство сдавать.
На душе стало пакостно. Врач не должен работать уставшим. Поэтому хоть и косвенно, но
На отделении, подсобрав остатки человеческих сил, около двух часов я завершила все дела. Мама уже оповестила о приезде пятничным рейсом. Скорее всего, не терпелось самостоятельно оценить ситуацию на передовой. Поезд с Катькой приезжал в четыре, и в пятнадцать сорок я уже кружила по перрону. Не прогадала: поезд прибыл на десять минут раньше. Отец тоже не умел опаздывать и стоял чуть впереди меня, более точно рассчитав остановку нужного вагона. Катька вылезла счастливая и загорелая, бросилась со всего разбегу мне на шею. Маман посвежела. Она смотрела на меня вопросительно, ожидая какого-нибудь знака с моей стороны. Я собралась с духом и на веселой ноте определила направление:
– Ну что, дамы, едем к бабушке пить чай? Там Борина жена напекла пирогов.
Мама сразу взяла себя в руки. После событий последних полутора лет мое решение вряд ли сильно ее огорчило. Я взвалила на себя набитые Катькиными нарядами сумки, отец взял на руки Катерину, и мы побежали к папиной машине, распихивая толпу. Вовка позвонил, когда отец уже выруливал за территорию вокзала, и в присутствии маман я гораздо более решительным голосом сообщила ему, куда мы направляемся. Слава российским железным дорогам и их почти немецкой пунктуальности. Ну и Вовке, конечно, никогда никуда не спешащему.
Дома мы застали только Борькину жену, а братаны еще были на работе. Пахло пирогами с творогом, как в далеком детстве, когда была жива прабабушка и баловала нас этим бесподобным блюдом почти каждую неделю. За обедом на меня обрушился поток рассказов о прекрасном озере, о собаке Белке, жившей при санатории, о грибах в лесу и соседской девочке Полине. Маме не удалось вставить ни слова. К вечеру Катерина резко переключилась на текущий момент и все уши прожужжала про любимые игрушки, лазалки в нашем дворе и всякие мелкие детали из дома. Все перечисленное мысленно возвращало ее в свою родную квартиру. Ребенок соскучился по дому. Последний вопрос: живы ли фиалки, которые мы посадили на балкончике перед отъездом, деморализовал меня полностью. Ничего, кроме безвременной гибели цветов за мое многодневное отсутствие, предполагать не приходилось.
Мы валялись в комнате родителей, мама разбирала сумки и осторожно поглядывала на нас, прислушиваясь к каждому слову. Вдруг я почувствовала: у меня нет сил, нет опоры. Появление Славки почему-то вместо поддержки оказалось еще более ослабляющим моментом, так как потихоньку закрадывалось чувство вины, а также мысли о том, что в самый тяжелый момент для Вовки я отреклась от него. Комнатка, которая в детстве казалась мне полноценным убежищем, превратилась в маленькую каморку, неуютную и не приспособленную для жизни двух человек одновременно.
