До утра не пришлось уже не только уединиться, но и просто присесть. В полвосьмого я наконец, испытывая неимоверную боль внизу живота, сходила в туалет, с трудом выдавив из себя первые капли, и отправилась оповещать начальство о новостях с линии фронта. На отделение идти не надо, так как гордых мамаш всех первоклассников отпустили на школьную линейку. Малыши превратились в детей, а мы вместе с ними из девушек в женщин.
Прискакав домой, я быстро упаковала Катьку в уже приготовленную парадную форму и ярко-красный ранец, вытащила из ведра купленный Вовкой накануне букет, и мы всей семьей поехали в школу. Было еще достаточно тепло, хотя уже по-осеннему влажно, дети стояли в легких курточках, мамаши – все будто из салона, одна только я торчала, как огрызок вчерашнего яблока: без макияжа, прически и каблуков. Вовка пощелкал несколько раз фотиком и смылся на работу, а мадам Сорокина осталась стоять в толпе родителей прямо за строем Катькиных одноклассников и одноклассниц. Учительница Наталья Васильевна была уже мне знакома, неделю назад состоялось первое родительское собрание. На том памятном для любого вменяемого родителя событии я одна, к своему стыду, будучи, как и теперь, после дежурства, не забрасывала ее ненужными вопросами и не рвалась вступить в родительский комитет. И теперь, как и тогда, я чувствовала себя самой недостойной мамашей в этом святом месте. Даже пятьдесят кэгэ живого веса и отсутствие двойного подбородка, что отличало меня от половины мамаш наших одноклассников, тоже подтверждали мою материнскую несостоятельность. Мои мысли читались в косых взглядах нашей учительницы, вполне себе приятной дамы лет сорока, за годы работы научившейся профессионально быстро вычислять таких кукушек, как я. Впоследствии я даже услышала от нее специальный термин: работающие матери. Причем это относилось только к определенному сорту дам (так как работали-то практически все), а именно к тем, кто задыхаясь влетал на классное собрание последним, сидел на нем засыпая и не проявлял интереса к покупке новых парт, стирке занавесок и прочим важным делам.
Линейка протекала как настоящее театральное действие: старшеклассники читали стихи, танцевали, выступали какие-то официальные лица, потом директор. Мама Кати Сорокиной все это время мысленно находилась в своей больничной каморке и перебирала, как фотографии, Славкин шепот, его руки, улыбку, глаза. Я включалась в реальность только тогда, когда Катька поворачивалась ко мне и потихонечку махала рукой.
Пережив уличный этап церемоний, родители вместе с детьми двинулись в класс, где для начала малышей рассадили по партам. Катька светилась радостью, то и дело поправляла огромный бант и с любопытством разглядывала одноклассников, и только тут я хоть чуть-чуть ощутила: пришел действительно маленький праздник, Катькин и мой.
Уже к двенадцати мы прискакали в ближайшее кафе, наелись мороженого и потихоньку отправились пешком к бабушке. Катька всю дорогу трещала, перемешав все утренние события и лишив их временно`й последовательности. Обед близился, и в процессе нашей прогулки меня накрыл тяжкий приступ сонливости. Такое состояние знакомо каждому, кто не имеет возможности выспаться после ночного дежурства: все тело твое изнемогает от желания спать, ломит руки и ноги, кружится голова, глаза перестают видеть. Катькин лепет доносился откуда-то издалека, и мне стало страшно обидно из-за того, что я не слышу, что же она там говорит, иду и тупо киваю в ответ. Тело все еще дышало теплом воспоминаний о прошедшей ночи. Теперь стало совершенно ясно: я засыпаю на ходу еще и оттого, что живу параллельно в двух разных мирах. Я вдруг ясно поняла несовместимость этих миров. Я стала стараться гнать от себя эти мысли. Получалось не очень.
