– Так, уроды, давайте выпьем уже.
– Костик, за твой толстый-претолстый кошелек со всеми соцпакетами мира!
Долго заседать не получилось, приемник оживился буквально через двадцать минут, и почти всем, включая меня, пришлось тащить наспех набитый прощальными пирогами желудок на первый этаж. Около двенадцати ночи движение притихло, и уже по сложившейся тайной, как нам казалось, традиции я уселась с журнальчиком в ожидании Славки. Операций у него, слава богу, пока не намечалось. Прочитав половину новой брошюрки по диабету, я отвлеклась на свои мысли. Славка теперь ничего не спрашивал про мою жизнь вне больницы. Не знаю, может, его это просто не интересовало, или он чувствовал, что я не очень хочу обсуждать эту тему. И хорошо, что ничего не спрашивал. Даже если потому, что его устраивает уровень интрижки, то все равно хорошо. Явился он только в час.
– Ты чего так долго, трепашка была?
– Нет. Доели остатки пирогов в мужской компании.
– Понятно. Все перетерли? Неужели он и тебе ничего не сказал заранее?
– Да я уже две недели как в курсе.
– А я почему не в курсе?
– Вы, ваше высочество, сразу бы к своему милому Феденьке побежали бы на ушко шептать, а Костик не хотел, чтобы ему последние две недели трепали нервы.
– Ах, вот так вот! Значит, мне не доверяете, Вячеслав Дмитрич?
– Не-а.
Славка ехидно скалился. Мое самоуважение не выдержало, и я театрально отвернулась, надув губы. С мужской стороны игнорировать ситуацию было нельзя. Славка обнял, опустил голову на мое плечо. Мы сидели молча и смотрели в окно, на огоньки пищеблока, идущих по территории людей, спешащих до полуночи попасть домой. За окном лил дождь, крупные капли заставили плясать листья соседнего клена. Затяжной ночной питерский дождик. А утром, может быть, еще будет солнце. Ненадолго.
Я набрала воздуха и задала не дававший мне весь вечер покоя вопрос:
– Ты жалеешь, что Костя уходит?
– А что жалеть? Он же не на Луну улетает. Мы давно дружим. Это не проблема.
– Мне обидно за него. Жалко.
Славка усмехнулся:
– А че нас, мужиков, жалеть? Нас надо палками погонять, а не жалеть.
– Да, некоторые сами себя палками погоняют и из больницы не вылезают по нескольку дней. Уже вон – живот к позвоночнику прирос.
Я запустила руки под рубаху и ущипнула за тощий живот. День разнообразных мужских животов. Веселая возня переросла в нечто большее. Вода барабанила по старому, сто лет не мытому окошку, заглушая звуки нашего дыхания. Повезло: почти сорок минут никто не дергал. Люся вообще проявила удивительную тактичность и давно уже перестала ломиться в дверь, а если была работа, истошно орала с поста на весь приемник: «Елена Андреевна, на выход!» Однако периодически от бессонницы и усталости она не справлялась с правилами конспирации и выходило что-то похожее на «Елена Дмитриевич, черепно-мозговая!» – после чего явственно прослушивались смешки из рентген-кабинета, расположенного сразу за моей каморкой. Люся понимала меня, так как была свидетельницей моих былых регулярных звонков Вовке на трубку, остававшихся без ответа, поисков его по всем знакомым; все это не могло проскользнуть мимо ее внимания и женской солидарности. Вот уже подходил к концу час, проведенный вместе, и тишина вокруг не прекращалась. Слава уткнулся носом мне в ухо.
– Я тут песню про тебя слышал.
– Да ну? И что там? Кто поет?
– Не знаю. Какая-то молодая певица, я их не изучаю.
– И что там в песне?
– Не помню толком, всего несколько слов: на небо за звездой, высоко… тихий полет, это легко… и что-то еще там было, не припомнить…
– Здорово, на небо правда хочется…
– Зачем?
– Посмотреть, что там… Тебе не интересно, что там есть?
– Еще успеется… Все увидим.
– Ну да… Еще успеется… А когда в мозгах ковыряешься, ничего интересного не попадается?
– Что это вы, мадам, имеете в виду?
– Ну я не знаю… Чего-нибудь, чего в атласах по анатомии нет.
– Ах вот вы про что, Елена Андреевна. Пока ничего
– Философ, однако.
– Да не… Ты же знаешь, это Костик умный, а я так, Чикатило, как вы, Елена Андреевна, нас называете.
Мы смеялись, уткнувшись друг другу в плечо. Так не слышно. Мне показалось, что я правда летаю. Так было легко с ним вместе, все вокруг становилось невесомым и не имеющим значения, только эта чертячья улыбка, больше ничего.
Люся не вытерпела и тихонько постучала в дверь. Эх, спасибо. Мы соскочили с диванчика, начали путаться в медицинских штанах, судорожно в потемках искать мой фонендоскоп и Славкин фонарик для глаз и неврологический молоточек. Весь инструментарий выпал из широких медицинских карманов и теперь, видимо, назло не хотел себя обнаруживать.
