Так, смеясь и спотыкаясь, мы первыми добрались до вершины. Там мы уселись и начали болтать — о мальчиках, о косметике и обо всём таком. И ещё о новом красном пальто Иселин. Анникен вообще очень много говорила про Иселин, какая она классная, стильная и крутая. Иселин играет в футбол так же классно, как самые крутые мальчики её возраста!!! (Её папа — футбольный тренер у мальчиков из спецшколы.)
Анникен спросила, почему я вожусь с Хелле — она ведь младше нас, и она такая малявка, что играет с моей младшей сестрой.
— Знаю, — ответила я. — Я больше не вожусь с Хелле.
Не обращай на неё внимания. Она вообще так себе… Не особенно… И она сказала, что ты ей не нравишься.
— Что-о? Я не нравлюсь ей? Вот дура! Нахалка! Плевать я на неё хотела! Хелле просто малолетка и дурочка.
— Это точно, — заметила я. — Она, кстати, очень задирала нос, когда это говорила.
Пока я говорила, к нам подбежал До-мажор, и я тут же обернулась. Рядом с нами стояли Хелле, Эрленд и две другие собаки.
Я посмотрела на Хелле. Я надеялась, что она этих моих слов не слышала. Хелле стояла и молча на меня смотрела. Вид у неё был такой, будто она сейчас заплачет. Видимо, всё же слышала. Мы очень долго стояли и смотрели друг на друга. И молчали.
Наконец Анникен довольно кислым тоном спросила Хелле, на что это она так уставилась.
И Хелле побежала. Она убегала — от собак и от всего остального. Собаки рванулись за ней, а Эрленд — за ними, вниз по тропке…
У меня вдруг заболело горло. Такой комок застрял… (Как будто я в одну секунду простудилась.)
— Что это с ними? — спросила Анникен. — Впрочем, свалили — и хорошо, — и она опять завела насчёт мальчиков, косметики и Иселин. Но я не особенно к ней прислушивалась.
Дорогой дневник!
Мне сейчас так плохо!
Наутро (после того как мама ушла на работу) я сказала папе, что у меня сильно болит горло и живот, и вообще мне плохо. (Мама видит меня насквозь — у папы с этим делом похуже.) Я не пойду в школу. Я сказала, что моя болезнь
Но папа ответил, что ничего я не больна, а, как ему известно, что-то произошло между мной и Хелле. Я приуныла и спросила, не сестра ли наябедничала.
Однако папа ответил, что никто ни о чём не ябедничал, и поинтересовался, о чём таком должна была наябедничать Эрленд. «Ни о чём», — сказала я.
Папа добавил, что невооруженным глазом видно — что-то не так. Он мог бы поговорить с мамой Хелле, но считает, что мы сами разберёмся. Я попросила не вмешиваться и вообще прекратить за мной шпионить, но папа продолжал изводить меня разговорами.
Поэтому в школу я всё-таки пошла.
Сегодня Хелле и Стиан шли к автобусу вдвоём. (Эрленд пристроилась к маме.) Хелле и Стиан шли
Я пошла медленнее, они — ещё медленнее, так что между нами всё время было большое расстояние. В конце концов нам всем пришлось бежать, чтобы успеть на автобус.
Я добежала первой и села сзади — как мы всегда садились с Хелле. Тогда Хелле уселась на самых передних местах, вместе со Стианом! Они оказались очень далеко от меня. Стиан два раза оглянулся и посмотрел на меня, очень быстро. А Хелле не обернулась ни разу.
Никогда раньше не замечала, как долго автобус едет до школы!
Как только приехали, Хелле выпрыгнула из автобуса и побежала к девочкам из своего класса. Я постояла, посмотрела ей вслед, но она на меня даже не взглянула.
Вдруг кто-то закричал: «Приве-е-ет, Ода!» Это Анникен. Она шла ко мне — на ней было новое красное пальто, в точности как у Иселин. (Как раз такое, какое мне хотелось бы получить.)
— Ну как — правда клёво? Так краси-иво! — гордо сказала Анникен и повертелась. — Это мама. Она мне подарила заранее на день рождения. После школы встречаемся?
Идём вместе?
— Наверное, — это всё, что я ей ответила, сгребла снег с сугроба и запустила изо всех сил здоровенным снежком в стенку велосипедной стоянки.
И мы пошли на урок.
Первым уроком была математика. Я спокойно села на своё место, не предвидя никакой опасности. Но тут всё стало происходить очень быстро или… или медленно…
Я даже не знаю, как это случилось… Но всё равно — просто в голове не помещается…
— Итак, сейчас у нас математика, — сказал учитель Каллестад и положил перед собой стопку зелёных тетрадей. Это были наши работы, сданные на прошлой неделе.
Каллестад открыл ту тетрадь, которая лежала сверху, и с улыбкой сообщил:
— Но, как оказалось, среди нас есть поэт.
При этом он не оглядывал класс, а смотрел прямо на меня.
Я ещё подумала, почему… Все смотрели на учителя, и я тоже.
— Большинство из вас выполнили работу по математике, как и следует, — продолжал Каллестад, — но наш юный поэт в тетради по математике на сей раз вместо чисел написал слова. Каллестад откашлялся и приступил к чтению:
