Сильвия подержала в руках книгу и отложила в сторону. В трех тележках лежали детские книги, которые предстояло расставить по полкам, в одной — новые издания, их яркие обложки всегда вызывали грусть. Автор и издатель надеялись, что их детище произведет фурор, но этого почти никогда не случалось. В библиотеке Сильвия работала с тринадцати лет, перед ее глазами прошли сотни тысяч книг.
Наверное, именно эта бесконечная книжная круговерть и удерживала ее от публикации собственного сочинения. Оно было слишком ценным, чтобы выставлять его на продажу. Кроме того, всякое произведение должно иметь концовку, а в ее записках не было финала. Сильвия продолжала писать и после того, как подарила Иззи переплетенную рукопись. Интересно, что события, произошедшие в то или иное время, требовали разного подхода в их описании. Рассказывать о беременностях сестер и гневе Розы было все равно что пробираться сквозь смерч. А вот детские воспоминания были подобны пушистым облачкам, разбросанным по голубому небу. Они не стыковались друг с другом: то отец Коул выговаривает Сильвии за чтение романа во время мессы; то Цецилия выгоняет всех из дома, чтоб не мешали закончить картину; то арендованная машина ломается посреди дороги, и Роза, коротая время, разучивает с дочками песню из своего детства. События в отрочестве наслаивались одно на другое. Лишь описывая их, Сильвия осознала, что ее любимица Иззи пришла в этот мир одновременно с уходом из него Чарли, что Алиса родилась в тот день, когда Роза навсегда покинула Чикаго.
Сильвия невольно гадала, будет ли ее собственная смерть таким сдвоенным потрясением. Однако среди родных кандидатов на роль матери не было — сестрам рожать поздно, а Иззи даже не задумывалась о материнстве, хотя встречалась с хорошим парнем, который наблюдал за ее шахматными партиями и вел бухгалтерию ее частных уроков. Цецилия поддразнивала дочь, говоря, что он скорее помощник, нежели бойфренд. Иззи пожимала плечами: «Меня это устраивает, и он хорош в постели». «Может, беременна Алиса?» — думала Сильвия и тотчас отгоняла эту мысль, ругая себя. Она ничего не знала о своей племяннице, не имевшей никакого отношения к ее жизни и смерти.
После врачебного приговора Сильвия стала перечитывать «Листья травы». Ей хотелось впитать оптимистический подход Уитмена к смерти, перенять его вдумчивое отношение к загробной жизни. Когда накатывал страх, Сильвия мысленно повторяла строчку «Умереть — это вовсе не то, что ты думал, но лучше»[29]. Она слышала голос Чарли, читавшего эти стихи, и переносилась в тот вечер на задней веранде бакалеи. Тогда к смерти был близок отец, теперь настала ее очередь. Чарли поделился своей непоколебимой верой, что в жизни все прекрасно, хотя его жизнь огорчала Розу и близилась к завершению. И он был прав, воистину прав. Узнав свой диагноз, Сильвия стала видеть красоту повсюду: в идеальном прядке книг на полках, в улыбке Эмелин, адресованной малышу на ее руках, в родном лице Уильяма и даже в полосках света на библиотечном полу.
Она не думала о болезни, пока необычная головная боль не заставила ее пойти к врачу. Сильвия продолжала рисовать концентрические круги этой боли, словно вела дневник. Боль была настолько личной и уникальной, что хотелось ее запечатлеть. Сильвия могла бы показать свои рисунки Уильяму и рассказать ему, что внутри боли слышна приглушенная музыка, но это было бы жестоко. Она должна поддерживать мужа, а не увеличивать его страдания. Каждый день Сильвия ломала голову над тем, как удостовериться, что после ее ухода Уильям будет и, главное, захочет жить.
Встретившись с Кентом в кафе (уже не помнилось, в каком именно), она показала ему свою медицинскую карту, снимок МРТ и сказала:
— Когда меня не будет, тебе так или иначе опять придется спасать Уильяма. Прости, что так вышло.
Кент, после развода отяжелевший во всех смыслах слова, ответил:
— Не беспокойся. Я справлюсь.
К сожалению, Уильям давно забросил свою рукопись, которая, возможно, помогла бы ему уцепиться за жизнь. Но он перестал делать записи через полгода после начала отношений с Сильвией. «Мне это больше не нужно», — сказал он, и Сильвия его поняла. Он уже работал в университетской команде, принимал лекарства, и на смену его внутреннему безмолвию пришли любовь, дружба и стук мяча о баскетбольную площадку. И потом, эти записи никогда не замышлялись книгой, но были борьбой с самим собой. Каждая фраза о любимой игре уподоблялась спичке, зажженной в его внутреннем мраке. Рядом с Сильвией в этом уже не было надобности.
Из раздумья Сильвию вывел оклик коллеги — в библиотеку пришел Уильям. Он улыбался, но улыбка его была столь же вымученной, как в их давнюю первую встречу, словно для ее появления требовались рычаги и шкивы. Сильвия угадывала его мысли: «Заставь ее поверить, что с тобой все хорошо, беспокоиться не о чем».