Как бы то ни было, первого вызова власти не убоялись. На террор они ответили террором, и уже спустя неделю Бонго и Рюм поняли, что недооценили «дремучее» средневековье. Здесь умели не только пахать землю и жать из винограда вино, здесь отменно пытали, вырывая признания с частицами плоти, а сметливые сыщики в монашеских рясах, сея в людях ужас и подозрительность, медленно, но верно шли по следу самозваных «Черных Всадников». А они уходили от преследования, меняя облик, место обитания, слуг, оставляя за собой целый шлейф тел, опустошенных подвалов и домов. Иногда королевским ищейкам везло, и они успевали перехватить кого-нибудь из почтарей Рюма. И отнюдь не всех наркотический голод сводил с ума, прежде чем иглами и щипцами из них вырывали нужные признания. И вот тогда, получив необходимую подпитку, возобновлялась охота, от которой террористы вновь уходили, пресекая автоматическим огнем любую попытку захватить их живьем. Постепенно в дело вовлекалась большая политика, и в список жертв (а начинали они с людей не самого большого ранга) все чаще попадали имена отпрысков из знатных семей. Они шли ва-банк, стремясь подавить и запугать королевское окружение. Испанская знать отвечала им тем же. Дело зашло слишком далеко, и теперь они замыслили покушение на племянника царствующей особы, некоего принца Рикардо. Далее наступал черед короля, и это должны были понимать все во дворце. Сдача королем позиций означала не только окончание охоты, она сулила те сказочные блага, о которых так часто болтали Бонго и Рюм у горящего камина. Должно быть, близость ключевого момента и выбивала Рюма из колеи. Грозное письмо, заранее уведомляющее короля и всю его придворную знать о том, что случится в ближайшие дни, было уже отослано. Счет секунд и минут пошел. С часу на час можно было ожидать реакции правителя, и оттого все тревожнее становилось на сердце у Рюма.
Добравшись до базарной площади, он смешался с толпой и временно отключился от тревожащих его мыслей. Внимая разговорам толкущихся людей, Рюм неспешно двигался вдоль торговых рядов, совершая своего рода операцию, в прежнем убежавшем времени называемую разведкой.
Им не повезло. Уже через три дня после неудачной «обкатки» парусника в булонский лагерь прибыл сам император. Наполеон был настроен решительно, желая лично руководить броском через Ла-Манш. Несколько минут он уделил и верфи. Парусник, лишенный главной мачты, не произвел на него впечатления. Ткнув стеком в дощатый борт, император произнес:
— Пятьдесят гренадеров — вот и все возможности этой посудины.
— Зато ее не догонит ни один английский фрегат! — горячо возразил Штольц.
Он стоял среди рабочих верфи, все такой же грязный и потный, обнаженный по пояс, мускулистым своим торсом поневоле привлекая к себе всеобщее внимание. Но и Штольца император тотчас поставил на место, бросив через плечо сопровождающему его адмиралу:
— А этому красавцу место в гвардии. Какого черта он делает здесь?..
На этом они и расстались. Императора не интересовали нюансы, голова его была занята предстоящей десантной операцией, равной которой история еще не знала. Более тридцати тысяч войск должны были переправиться к Дувру и, выбив англичан из прибрежных бастионов, закрепиться на занятом плацдарме. Вторая часть военной операции включала в себя подход основных сил армии и стремительный бросок к Лондону, к Саутгемптону, с захватом всех попутных морских баз. С покорением столицы и морского побережья война, по мнению Наполеона, должна была закончиться. Флот без баз, без поддержки берега долго не протянет, а захват столицы равнозначен сокрушительному удару в голову. В дальнейшем с Британией будет покончено в течение нескольких недель…
Из голубого экран сделался серым. Помешкав, Макс ткнул в клавишу, перекрасив серое в зеленый. Монохромность утомляла. И не столько глаза, сколько мозг. Еще пара нажатий, и на экране высветился текст. Все тот же размашистый, с сильным наклоном почерк, узкие, похожие на китайский рис буквы. И не лень было писать человеку! Это в век-то всеобщей компьютеризации!..
«И опять потянуло ругать! А как иначе? Вот, например, цитатка… «Все, что не обусловливается нашей жизнью, вредит ей: вредна добродетель… Долг, благое в себе, благое безличное — все химеры, химеры…» До чего все-таки плоский этот господин Ницше! Умный и плоский! Весь мир — великая химериада! О каких же химерах он, черт побери, рассуждает? Мы не вовне, мы — внутри ЭТОГО, и все великое с невеликим — тоже здесь, рядом с нами.
Внутри химериады химер уже нет, ибо они — живая реальность. Бедный Ницше жил в глубине моря и рассуждал о категориях сухого и мокрого…»
