Привязанность полностью

Джин встала и, закутавшись в простыню, прислушалась. Ни звука: никого не было ни в ванной, ни в кухонной нише. Она почувствовала облегчение от того, что Дэна нет, — но куда он делся? А это что, телевизор? Что-то светилось на длинном столе, глядя прямо на нее. Джин, потуже обмотав вокруг себя простыню, подалась вперед. Что это такое? Она сошла с низкой платформы кровати (каждое движение напоминало ей о той или иной части тела, вовлеченной в то, что происходило ночью) и по гладкому бетонному полу подошла к столу. Это был компьютерный монитор, такой же недосягаемо тонкий в своем классе, как золотые часы мистера Скалли, и в нижней части черно-белого экрана высвечивались красные буквы сообщения: скоро буду с пантеоном, кофе на кухне.

Что же до изображения, то это была фотография, представлявшая отвернувшуюся спящую женщину. Артистически накинутая простыня достигала области чуть ниже высокого бедра. Поверх грудной клетки выглядывали веером развернутые кончики пальцев; от углубления талии к плечу словно бы поднималась дюна; голова и волосы кружились в замутненном водовороте, напоминая спутниковый снимок урагана. Теней позади фигуры не было — дрема на облаке. Фотография походила на старинную, но таковой не являлась. Это была Джин.

Она прикрыла рот ладонью, из-за чего часть простыни упала. Полностью теперь пробудившись, она испытывала жгучее желание уйти. Собрала свои вещи — платье, колготки, лифчик и трусики (запоздалый стыд, когда она нашла их глубоко погребенными в ее тоге из простыни). Никакого кофе: Джин с одеждой в охапке прошаркала в ванную и оделась. Она сильно зажмурилась, не готовая к контакту с неожиданно причудливым зеркалом, подвижным триптихом над умывальником, и ополоснула лицо. Прислушиваясь поверх журчания нежной струйки из крана, не появился ли Дэн, она ухватилась за спасительную мысль.

Быстро — она найдет камеру и сотрет фотографии; потом, быть может, сумеет разобраться, как удалить фотографию из его компьютера. Джин вернулась к мерцающему экрану, броско размещенному в пустом пространстве, словно реклама. Но она сразу же поняла, что никогда не сможет с этим разобраться — это был компьютер нового типа, без кнопок и без какой-либо клавиатуры. Она не видела даже, каким образом он включается — или, скорее, выключается. Подобно зеркалу в ванной с его створками — подобно Дэну, субботнему нападающему, выбегающему ниоткуда и пересекающему слепое пятно зрения, — этот компьютер содержит образы Джин ad infinitum[59]. Даже если ей удастся стереть этот, на его месте появится другой, а затем еще другой и еще, воспроизводясь, а не умирая, — так, рассекая дождевого червя, его можно только умножить.

Она посмотрела на кровать — место постановки: эта ткань, покрывающая стену, являла собой идеальный фон для фотографий, поглощающий свет, словно бархат. Помимо этого факта и неграмотной надписи, изображение на экране ни в коей мере не было непристойным — в сущности, оно было прелестным. Не было смысла говорить: «Ох, что за время для тщеславия, неужели нет границ, устанавливаемых стыдом?» Оно уже существовало, прелестное и опасное, — и, подобно предполагаемой модели Джиоване, просто ожидало, чтобы его открыли.

Она обвела взглядом комнату. Никакого беспорядка, немного вещей и еще меньше книг на консольной полке во всю длину комнаты — найти камеру будет нетрудно. Наконец она увидела ее на полу возле кровати, рядом с асимметричным пластиковым флаконом лубриканта «Астроглайд». Не классический дизайн, ни ныне, ни присно, подумала Джин, не в состоянии поверить в то, что она здесь была. В футе над полом находился ряд электрических розеток. Опустившись, Джин вспомнила, что прошлой ночью долго видела этот участок крупным планом; она знала, как именно цементный пол стыкуется со стеной, помнила о неравномерных промежутках между хромированными пластинками над розетками и о том, как блестящий металл искажал ее лицо, словно кривое зеркало…

В то время, перевернутая и уставившаяся в отверстия розеток, она испытала момент острого узнавания, потому что находилась в точности в такой же позе, в какой однажды видела Джиовану, и это ощущение знакомства лишь обратило происходящее в нечто осуществимое, в высшей степени естественное и волнующее, ничуть не схожее с тем сомнительным подчинением, которое отторгал ее лишенный телесной оболочки мозг. Прошлой ночью она поняла, что такая игра не была присуща одной только несчастной мужской игрушке Джиоване, как она с наивной жалостью полагала; это было тем, что люди называют сексом, — и почти не имело связи со священным, лицом к лицу, таинством ухаживания, ознаменовавшим ее юность. Так что она узнала и то, что неискушенный феминизм ее поколения, в сущности, наложил запрет на ряд вещей, доставляющих удовольствие, а следовательно, благих в самой своей основе, и разве не дарило это — помимо преходящего наслаждения — еще и остроту восприятия жизни?