Привязанность полностью

Но — о Боже! — эту вольность невозможно было удержать. Джин уже готова была к стыду, она чувствовала, как поднимаются шлюзы. Сначала, однако, надо взять карту памяти. Открыв камеру, она отщелкнула пластиковую пластинку. Как было бы чудесно, если бы она могла сделать то же самое и со своей собственной памятью, просто щелкнуть, вытащить ее из прорези, и все. Так, а где сумка? Быстрее, у входной двери. Ее плащ тоже был там, в том же месте, где она его оставила, жалкой кучкой лежал он на полу. Оглядевшись вокруг в поисках еще каких-нибудь своих следов, она открыла дверь и мягко ее за собой закрыла.

— Ты ведь не уходишь?

Его первоначальная улыбка (уж не думал ли он, что она сбежала вниз, чтобы его поприветствовать?) сменилась ребяческим смятением, одну маску сменила другая, комедия обратилась в трагедию. Она встретила Дэна прямо на его крыльце. Он уже вынул ключ, и все другие ключи на кольце позвякивали, намекая на двери, до сих пор остававшиеся неоткрытыми. У Джин промелькнула мысль: двери девушек. Под мышкой он держал магазинный пакет — она увидела бутылку молока (еще один классический дизайн — да, в этом она разбиралась) и что-то в коробке, панеттоне[60].

— Вообще-то ухожу. Прости, но мне действительно надо идти.

— Что, даже кофе с булочкой не выпьешь? Пойдем.

— Ни кофе, ни булочки.

— Ладно. Давай-ка я это заброшу — а потом отвезу тебя домой.

Джин хотела было отказаться — но из неподвижности воскресного утра было ясно, что либо она согласится с Дэном, либо будет добираться на своих двоих, и она вспомнила, что Вик говорила о пешей прогулке до Клеркенуэлла. Подумать только, сколько времени ей потребуется, чтобы добраться домой из — как, бишь, его? — Хокстона. Марк говорил, что будет дома к ленчу. А когда будет ленч?

— Хорошо, — сказала она мягко, пытаясь улыбнуться. У нее пересохло горло, горела кожа, ело глаза. Почему именно сейчас нет дождя?

Дэн побежал вверх, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз. Стоя на улице, она глотала прохладный воздух и, скрестив руки, взирала на свои сапожки, однажды уже испорченные, а потом испорченные снова, как она того и заслуживала. Левый был гораздо темнее правого, у него был дегтевый цвет нездоровых испражнений, и его покрывали безобразно зазубренные белые пятна, просачивавшиеся от подошвы. Может быть, подумала она, ей удастся их спасти, ступив еще в одну лужу, на этот раз правой ногой. Или это должна быть та же самая лужа — с ее особенной, существующей лишь к югу от реки, грязью с прожилками соли? Стрежень, подумала она, и на нее навалилась волна горя. Она услышала на лестнице Дэна — хорошо. Но его спуск был гораздо более медленным, возмутительно медленным, подумала она, готовясь разразиться гневом, а когда он появился, она увидела, почему: он нес огромную белую кружку горячего кофе.

— Черт, я ведь даже не знаю, с сахаром ты пьешь или без, — протягивая ей чашку.

— Я уверена, что он хорош, это здорово, — сказала Джин, ничего не сообщая ему о сахаре и обеими руками принимая цилиндр размером с вазу.

Усевшись в машину, она сделала несколько глотков и поняла, что должна поделиться. Не это имел он в виду, не прихватив чашки для себя? Она протянула ему кофе, плеснув немного в коробку передач, но он отказался, занятый неистовым переключением скоростей. (Джин ощутила эго, препятствующее законному пользованию тормозами.) Лицо у него было поразительно свежим, но в вождении определенно чувствовалась усталость.

Лондон выглядел так, словно в нем произвели эвакуацию. Пролегавший по задворкам маршрут, который выбирал Дэн, петляя по узким улочкам, вроде бы был ни к чему. Привычка, предположила она, а также желание продемонстрировать свои познания. Как будто она еще недостаточно с ними знакома, с Дэновыми познаниями. Джин неотрывно смотрела в окно. Да, познания, думала она, проливая кофе себе на платье уместно коричневого цвета, пока они тряслись на ухабах мимо каких-то мощеных извозчичьих дворов, о существовании которых она даже не подозревала. Дэн, разумеется, сдал бы экзамен, путешествуя по ее телу от A до Z, он знал все окольные пути и открытые площадки, мосты и набережные, полосы для длительной стоянки и эстакады, каналы и тупики — ни один из кварталов не был опущен на его карте. Если подумать, его маршрут определялся неким натренированным чувством, как будто он в продуманной последовательности продвигался через весь свой репертуар. Выдающееся исполнение, Джин должна была отдать ему должное. Выдающаяся услуга.

Они не разговаривали, и это казалось нормальным. На протяжении всей поездки он улыбался. Не выказать удовлетворения, подумала она. Ты только посмотри, как он обозревает свой самый последний кубок. А вот Джин не собиралась обозревать еще что-либо в этой машине. И, вероятно, ни в каком другом месте тоже.

— Ты великолепна, — сказал он в тишину, не отрывая глаз от дороги. — И настоящая красавица.

— Дэн, — сказала она, набравшись смелости и полагая, что позволила ему достаточно, чтобы называть его по имени. — Та фотография. Ты не можешь держать ее на своем экране.