Дэн был очень умелым и внушающим уверенность водителем, отметила она, наслаждаясь ускоренным просмотром видов влажно лоснящегося ночного Лондона. Внезапно все совершенно прояснилось. Она была голодна и хотела обедать. Если бы Дэн оказался у нее, она, может быть, не смогла бы его выставить. То, что они ехали к нему, означало, что она сможет уйти.
— Уже поздно, — сказала она. — Вы в самом деле думаете, что это хорошая идея? Я хочу сказать, что все было великолепно, но, может, теперь мне лучше просто отправиться домой?
Дэн промчался мимо поворота на Кэмден-Таун.
— Не беспокойтесь. Я отвезу вас обратно, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги.
— Очень хорошая мысль.
У Джин не было намерения помогать ему накрывать на стол или разогревать провизию, предназначавшуся для пикника, да она и не чувствовала уверенности, что сможет этого дождаться. Замерзшая и изголодавшаяся, она заглянула в индустриальный холодильник, где обнаружила витамины, пленку, сок, маринованный лук, банку зеленых оливок, приправленных миндалем, и ополовиненную жестянку сардин. Она набросилась на единственную возможность — на оливки — и почти покончила с ними, прежде чем он протянул руку через ее плечо и, несмотря на ее смешливый, но искренний протест, сунул в банку два пальца, урвав последнюю оливку для себя.
Целым рыбным пирогом и двумя бутылками Монтраше позже Джин расхаживала босиком по совершенно модерновой квартире Дэна, расположенной на четвертом этаже. На чердаке, предположила она, исходя из ее открытой планировки и неоштукатуренной кирпичной кладки, но ряд двухарочных окон, впускавших косые лучи лунного света, заставил ее пересмотреть свое мнение.
Он снял с нее сапожки и большим белым полотенцем прямо через колготки растер ее промокшую в луже ногу. Потом она сняла колготки, потому что он был прав, она «никогда не согреется в этих мокрых шмотках», и его манеры оставались уместными — словно бы спортивный врач обращается к получившему травму спортсмену.
С высохшими наконец ногами и закрытыми глазами — ей было предложено угадать ингредиенты — она ела теплые, пахнувшие ванилью сливы, покрытые медом и вином, которыми Дэн кормил ее с ложки, сидя по другую сторону длинного черного лакированного стола, и что ей следовало сказать, поднявшись, чтобы отнести тарелки в раковину, так это «Мне надо идти». Это она и говорила во второй раз, чуть слышно и в стену, отвернувшись от него и нагнувшись, чтобы рассмотреть обрамленный и почти невидимый карандашный рисунок обнаженной натуры, висевший напротив арочных окон. Когда она распрямилась и повернулась, чтобы сказать то же самое снова, Дэн стоял очень близко. Он не шагнул к ней, просто поднял руки, чтобы найти ее талию. Его язык, когда он поцеловал ее, вошел в ее рот с убедительным обещанием: он собирается поиметь ее, причем очень скоро, и главным из чувств, которые испытала Джин, было облегчение от того, что этот вопрос улажен.
Но, с другой стороны, может, никакого обещания здесь нет, думала она. Казалось, они долгое время стояли вот так и целовались, и ее руки лежали у него на плечах, словно на боковинах большой стремянки, на которую она собиралась взобраться. Она забыла о таких поцелуях. Чем больше она получала, тем больше хотела, как будто ей что-то было нужно в глубине его рта, а он не позволял ей туда проникнуть. Почему она не могла просто
Они остановились и посмотрели друг на друга без обмена какими-либо посланиями, без слащавого дымка, и Джин была благодарна за это. Она закрыла глаза, как будто опустила шторки, и Дэн поднял ее, причем она мгновенно вскинула ночи и обвилась вокруг его талии, и понес не к своей кровати, но к длинному лакированному столу. Осторожно, словно большую терракотовую вазу, он опустил ее и умело принялся за свою работу, сосредоточенный, как специалист-реставратор, на ее замысловатой отделке, словно самой ее там вообще не было. Потянул в нужном месте — и верхняя часть ее платья упала к талии. Он отклонил назад ее голову, чтобы получить доступ к подбородку, и его пальцы быстро задвигались по ее челюсти, горлу и груди, разглаживая кожу, словно та была быстросохнущей глиной. Он легко сбросил бретельки лифчика с ее плеч, и для Джин наступил первый момент неловкости. Возможно, причина ее напряженности заключалась в пока еще необнаруженной повязке или же инстинктивном желании уберечь от прикосновения само место биопсии — и, когда он, на манер исследователя, запустил пару пальцев внутрь лифчика, от воспоминания о том, как жадно схватил он последнюю оливку, ей отнюдь не полегчало.
