— Ты принадлежишь, рабская девка, — словно говорила ей культура. — Для тебя нет никаких вуалей. Тебе в этом отказано. Это не для тебя. Дрожи! Ты будешь такой, какой захотят мужчины. Твоё лицо будет обнажено точно так же, как морда кайилы или тарлариона! Но не забывай, что Ты — человеческая женщина, самая восхитительная собственность, которую может иметь мужчина. Имей в виду также и то, к какому столь незначительному, мелкому, дешёвому виду живого товара Ты относишься, но, не забывай насколько драгоценный, особенный и замечательный Ты товар! Тарлариона будут чистить, кайиле чесать гриву. И за тобой будут смотреть, холить и содержать! Сверкай, рабыня, для своего господина и для всех мужчин! Как у кайилы скорость, у тарлариона сила, так и у тебя есть свои особые достоинства, твоя служба, твои страсть и красота. Твоё лицо будет выставлено напоказ, чтобы мужчины могли смотреть на него. Ты будешь одета, если тебе разрешат одеваться вообще, для их удовольствия. Твоя красота будет усилена и показана. Она будет выставлена на всеобщее обозрение. Ты будешь служить изысканно, с уважением и старанием. Ты отреагируешь на малейшее прикосновение господина с рвением и благодарностью. Ты будешь жить ради его доброго слова и ласки. Ты будешь такой, какой хотят тебя видеть мужчины, потому что Ты — рабыня, потому что Ты принадлежишь.
В конце концов, Эллен, сама напуганная этой мыслью, начала подозревать, что она со временем могла бы начать становиться всё более и более восхищённой своей красотой, своим статусом, тем, кем она была. Могло ли это в итоге привести её к тому, что однажды она сможет полностью принять своё очарование, и, вскинув голову и расправив плечи, гордо вышагивать в своём ошейнике, быть довольной и бесстыдной, и даже нахально бесстыдной? Конечно, нет! Как ужасно! И, тем не менее, Эллен знала, что именно к этому обычно приходили рабыни, такие женщины, каковой теперь была и она сама.
«Неудивительно, что свободные женщины так ненавидят нас, — подумала она. — Разве не мы, в наших ошейниках, в тысячу раз более довольны жизнью, чем они, остающиеся свободными?»
Стоя на коленях перед Тарго, прикованная цепью за левую лодыжку к кольцу, вмурованному в цементную торговую полку, Эллен остро ощущала тяжёлое, неудобное железо, окружавшее и оттягивающее её шею. Она страдала от своей наготы.
Порой на глаза ей попадались то одна, то другая рабыни, скользившие сквозь толпу. Насколько прекрасными они были!
Ей было жаль, что она, так же, как те девушки, не могла прогуляться по площади, одетая в лёгкую тунику и свободная, пусть и в ошейнике, но могущая свободно перемещаться, так же смело и красиво, как они. Эллен заметила, какими глазами мужчины смотрели вслед рабыням, оценивающе и восхищённо. А девушки, подняв головы, красиво шагали мимо, казалось, не замечая, но, конечно же, зная, что глаза мужчин были прикованы к их фигурам. Как они могли не быть такими? Они были рабынями! Эллен задавалась вопросом, может ли случиться так, что когда-нибудь, мужчины, её естественные владельцы, будут так же смотреть и на неё.
Безусловно, свободные женщины, при виде рабынь напрягались, сердито отворачивались, украдкой бросая на них неодобрительные взгляды и наверняка брезгливо морщась под своими вуалями. Но имеет ли это какое-нибудь значение, спросила сама себя Эллен. И внезапно это к ней пришло осознание того, что потому свободные женщины и ненавидели рабынь, что завидовали им. Возможно, подумала Эллен, что они тоже желали быть так же одетыми, так же восхитительно и чувственно, и быть столь же свободными, столь же энергичными, восхитительными, желанными и красивыми!
Кроме того, рабыни, казалось, просто искрились от счастья. Это сквозило в выражениях их лиц, и движениях их тел. Эллен видела ошейники на их шеях, порой почти терявшиеся за занавесом их развевающихся волос. Как хорошо ими, должно быть, командуют, подумала она.
Эллен напряжённо всматривалась в мельтешение толпы на площади, нетерпеливо ожидая того момента, когда Мир из Ара, именно так она теперь думала о нём, придёт за ней. «Приходи же за мной, мой Господин, я прошу Вас!» — безмолвно молила она.
— Можешь сменить позу, — тяжко вздохнув, разрешил ей Тарго.
Эллен сразу села на полку и, прикрыв глаза от солнца ладонью, позвала начавшего отворачиваться Тарго:
— Господин!
Тот снова повернулся и вопросительно уставился на неё.
— А где мой ошейник, Господин? — поинтересовалась она.
— На твоей шее, — буркнул толстяк.
— Господин! — возмутилась женщина.
Признаться, Эллен надеялась, что мужчина мог бы своим ответом раскрыть шутку её владельца. Например, сообщил бы ей местонахождение ошейника, или даже, непроизвольно, словом, жестом или мимикой позволил бы ей предположить, что тот находится где-то поблизости и, конечно, показал бы, что в намерения Мира входит возвратить её себе.
— Что это с тобой? — осведомился Тарго.
— Когда меня вернут моему владельцу, Миру из Ара? — прямо спросила Эллен.
— Мир из Ара не твой владелец, — заявил толстяк. — Я — твой хозяин.
— Нет! — выкрикнула она.
