Работа была утомительной, но, проверив досье, Симмонс обнаружил, что Рэлстон либо расписался в ознакомлении, либо подписал форму о нераскрытии содержания почти по каждому важному или секретному документу или докладу, который поступал в комитет или проходил через него, причем делал это в течение многих лет. Если Рэлстон все это прочитал, то он представлял собой ходячую энциклопедию разведывательных возможностей и операций США.
Симмонс пришел к выводу, что Рэлстон, в чисто практических целях, являлся шпионом Инмэна в сенатском комитете по разведке и сообщал ему о деятельности и планах комитета. Как понял Симмонс, их отношения носили сугубо неофициальный, но шпионский характер, хотя, возможно, шпионаж — слишком резкое слово.
В общем-то, в этих отношениях не содержалось чего-либо противозаконного или неположенного, но все же это было неприлично, недостойно как для комитета, так и для ЦРУ, как для Рэлстона, так и для Инмэна. По своему десятилетнему опыту работы в ЦРУ в качестве оперативного сотрудника Симмонс знал, что самые лучшие шпионы не всегда понимали, что они делали. Они попадали в паутину, думая, что собирают информацию для своих, для стороны, к которой они себя причисляли.
Наиболее совершенный шпионаж — это неуловимое, прикрытое обычным общением дело, так чтобы каждый мог сказать: «Я просто выполнял мою работу». В результате повседневных подсознательных и привычных действий — чтения, разговоров, расспросов — масса информации уплывает не туда, куда надо. Афера Рэлстона являлась, возможно, не чем иным, как легкомысленным выкачиванием сведений друг у друга в личных интересах каждого.
Симмонс изложил дело Голдуотеру. Председатель комитета в конце концов решил не передавать его в министерство юстиции по ряду причин: Рэлстон, как представлялось, действовал без злого умысла; нет доказательств ущерба, причиненного национальной безопасности, если дело будет предано гласности, начнется страшная кутерьма, которая нанесет колоссальный ущерб процессу осуществления надзора и репутации комитета и, наконец, возникала проблема для Инмэна, которую Голдуотер не хотел выставлять напоказ и делать предметом пересудов. Симмонс лишил Рэлстона возможности проходить сенатскую проверку на благонадежность.
— Хорошо, — сказал Г олдуотер, полагая, очевидно, что это — достаточное наказание. Теперь Рэлстон не мог допускаться к новой проверке, даже если он попытается получить работу у какого-нибудь крупного промышленного подрядчика оборонного ведомства.
Кое-кто из сотрудников административного аппарата комитета продолжал встречаться с Рэлстоном, обедать с ним. Симмонс собрал весь персонал и разъяснил, что Рэлстон является персона нон грата и им лучше держаться от него подальше.
Сенатор Лихи был ошарашен, когда Рэлстон попросил у него рекомендацию.
В заключительном докладе Симмонс делал вывод, что это дело явилось, возможно, самой большой угрозой для секретных материалов конгресса и наверняка — сенатского комитета по разведке. Он распорядился провести полную проверку всех материалов, это тысячи документов. В результате сотрудники отдела безопасности, обшарившие все хранилища, досье и вообще все уголки помещений комитета, обнаружили сорок учтенных, но отсутствующих документов, в большинстве своем многолетней давности. Некоторые были записаны за выбывшими ответственными сотрудниками аппарата, и Симмонс решил ничего не предпринимать. Для себя он извлек несколько полезных уроков.
Несколько позже, когда Кейси пожаловался, что, как он предполагает, в комитете может произойти утечка сведений, Симмонс выступил в защиту системы их учета и хранения.
— А как с тем парнем, который перетаскал домой все документы? — спросил Кейси.
Но больше он ничего не сказал и ничего не предпринял.
Инмэн отнесся к предположению, что Рэлстон шпионил за ним, как к полнейшему абсурду. По логике вещей, шпион и его хозяин — в состряпанном сценарии, надо полагать, сам Инмэн — действуют против интересов страны, которой они призваны служить. Но Инмэн никаким другим интересам, кроме разведки США, не служил. То же можно сказать и о Рэлстоне. Конечно, Рэлстон допускал ошибки, но вреда они не принесли. То, что кто-то усмотрел в этом шпионаж, указывало на глубоко укоренившуюся язву бюрократизма. Это отражало господствующее как в ЦРУ, так и в комитетах конгресса по надзору за ним мнение, что другая сторона является противником и с ней надо обращаться как с вражеской разведывательной службой.
Отношение Кейси к комитетам по разведке отличалось простотой. Когда дело доходило до больших секретов, его инструкции были краткими: «Доступ ограничен. Никакой информации».
