Играть продолжали в очко, с той лишь разницей, что теперь колода переходила к тому, кто сорвал банк. Мы ставили мало. Они же взвинчивали ставки, как только банк переходил к кому-нибудь из наших. Они явно стремились обобрать нас до нитки. При такой игре банкомет всегда выигрывает, если только ему не устраивают ловушку и у него есть в запасе деньги. Ставя по доллару, я немного проигрывал, как вдруг Куате набрал очко и сорвал банк.
— Теперь сделаем так, дружище, — сказал Куате, — больше ты ставить не будешь, а просто войдешь со мной в долю. Я сдаю, а ты ставишь или забираешь деньги. Устраивает?
— Вполне.
Куате начал сдавать, и тут колесо фортуны завертелось с невиданной к нам благосклонностью. Он метал банк с невероятной быстротой. Казалось, пальцы его внезапно превратились в гибкие тонкие лезвия, вселяющие страх в наших противников. Теперь это были уже не руки жокея, нервные и грубые; теперь они походили на умные щупальца удивительной пластичности; они удлинялись и укорачивались, безраздельно хозяйничая на поле карточного боя, которым служило одеяло. Они присасывались к игрокам, лишали их силы и воли, вытягивали из них деньги и затем отшвыривали в бесформенную темноту, затоплявшую, словно морской прилив, края одеяла. Я завороженно следил за игрой. Куате шлепал картами, точно хлыстом, и, судя по результатам, можно было подумать, что он насмерть засекал своих противников. Они были потрясены, смяты, уничтожены. Прежде чем успевали они очухаться, он ударял еще одной картой, уже своей, с той же прицельной точностью, но с прямо противоположным результатом, приговаривая с олимпийским спокойствием:
— Туз! К тузу… Очко! Банк мой! Ай да Куате, получи!
И я дрожащими руками собирал деньги. Я чувствовал, как растет, усиливается вокруг меня ненависть и недоверие. Свет керосиновой лампы освещал одеяло, где громоздился ворох банковских билетов, но лица бродяг оставались в тени. Я только угадывал нахмуренные брови, налитые гневом глаза, небритые подбородки, искаженные бессильной злобой рты. Терпкий запах табака и пота усугублял мое и без того скверное настроение. Но Куате просто лучился вдохновением и энтузиазмом.
— Минуточку, — произнес главный, и я подумал: «Вот оно, начинается!» — Минуточку. Мне не нравится эта игра. У тебя часто выпадает очко, а у нас никогда. Правда, ребята? Ручаюсь, что вам тоже не нравится. Вам не нравится?
Бродяги что-то хором проворчали.
— Правда? Я же сказал. Ребятам не нравится эта игра. Давайте сыграем в другую. Дай карты.
Куате мог протестовать. Они не имели права требовать карты, покуда кто-нибудь из них не сорвет банк. Но они пришли с таким очевидным намерением устроить мордобой, что мы уступили. Наши товарищи, ни слова не говоря, бросили карты.
— Ты знаешь эту игру? — спросил главный. — Отбрасывают восьмерки, девятки и десятки. Они не в счет. Понял? Остаются картинки, семерки и все, что меньше семерок. Картинки идут по половинке, остальные карты по себестоимости: семерка — семь, шестерка — шесть и так далее. Вместо того, чтобы набрать двадцать одно, требуется набрать семь с половиной. Вот и бея разница. Понятно?
— Нет, — сказал я с невинным видом.
— Мне тоже, — присоединился ко мне Куате.
— Damn it![33] Чего проще! Сейчас увидите. Отбрасываются…
