Я лихорадочно обдумывал, как бы выбраться отсюда подобру-поздорову. Для нас все складывалось ужасно. Продолжать игру и выигрывать дальше было чистейшим безумием. В конце концов они бы все равно нас зверски избили, отобрали бы деньги и вышвырнули, как собак, на улицу. Надо было выкручиваться. Барак представлял собой одно общее помещение, окутанное дымными потемками и населенное страшными существами, скрывавшими оружие, чтобы без шума нас прикончить. Чьи-то глаза впились в меня со студенящей кровь злобой. Я видел желтые зубы, обросший щетиной вздрагивающий подбородок. По краям одеяла тяжело двигались пепельно-серые морщинистые руки, похожие на оживших ископаемых. Текло время. Ругательства, раздававшиеся то там, то сям, насыщали атмосферу барака пьяной тяжестью ковбойского жаргона. Куате отдал колоду. Начали сдавать бродяги, но судьба — невероятное дело! — по-прежнему улыбалась только нам; казалось, что она преследует Куате по пятам, словно голодный пес. Кто бы ни сдавал, приятель мой продолжал выигрывать. Происходило нечто совершенно уму непостижимое. Колоду будто кто-то заворожил, она капризно сторонилась бродяг, открываясь им только невыгодными картами, но к Куате была милостивой, неизменно одаряя его семеркой к ранее взятой картинке. Семь с половиной, семь с половиной, семь с половиной. Все оцепенели, уставившись обезумевшими, налитыми кровью глазами на везучего карлика, который, склонившись над одеялом, сгребал свои выигрыши быстрыми и точными движениями. Пробило полночь, потом час, потом два часа ночи. Снаружи доносилось кваканье лягушек и пение сверчков. Я изучающе разглядывал окно, находившееся на полдороге к входной двери. Когда забрезжил рассвет, в группе игроков началось некоторое движение. Похоже было что они наконец-то сообразили, каков будет финал, им стало очевидно, что обыграть Куате им не по силам. Они могли сидеть не разгибаясь за картами еще дни и ночи напролет, месяцы и годы, и все равно Куате их непременно бы всех обчистил. Проигравшиеся в пух и прах поднялись. Таинственно пошептались. Вышли из барака. Главный, со слезящимися от дыма и напряжения глазами, скрюченный болью в пояснице, продолжал сдавать карты, спуская последние доллары. На своем затылке я почувствовал чье-то дыхание и услышал осторожный шепот:
— Они готовят засаду… если вам не удастся удрать, они вас прирежут.
Я передал это сообщение Куате. Он невозмутимо взглянул на меня.
— Не волнуйся, коллега. Осталось совсем немного. Иди собирай пожитки и мотай отсюда. Встретимся на дороге.
Я передал ему выигранные деньги, которые он засунул в карман штанов, и с опаской подошел к своей постели, чтобы собрать немногочисленные вещички. Один из парней подошел ко мне. В молочном свете я едва различал его лицо.
— Пора отсюда мотать, — сказал я, — если только еще не поздно.
— Не бойся, петушок. Тебе ничего не будет. А вот приятелю твоему придется похуже, они сделают из него рубленый бифштекс.
— Тогда и я останусь. Бросить его одного нельзя. Если они хотят драки, что ж, будем драться.
— Какая же тут драка? Избиение, да. Если они не сумеют вас прикончить, прикончит местная полиция. Не будь наивен, здешняя публика не стесняется в средствах.
Я вернулся к Куате. С его губы безвольно свисала приклеившаяся сигарета. Полоска дыма плыла по его щеке вверх до самого глаза, похожая на предвестие жуткого шрама.
— Ты еще здесь, детка? — сказал он мне с улыбкой. — Время рвать когти. Игра стала меня что-то утомлять. Я потерял к ней всякий интерес… Давай беги и ожидай меня возле дороги.
— Тебя же прикончат, Куате.
— Кто? Эта шайка пьяниц? Слабы в коленках. Посмотришь.
Я неохотно поднялся и пошел к двери. Невидимый друг следовал за мной. Мы вышли. Воздух посвежел. Чистый и зеленоватый, он походил на воду в проточном озере. В рассветной мгле таяли звезды. Два лимонных дерева смотрели на нас с противоположной стороны дороги, словно две цыганки, увешанные золотыми монистами. Могучие узловатые ветви ореховых деревьев, казалось, раздирали мглу и сбрасывали ее обрывки на сырую землю.
— Такое славное утро не создано для убийства.
Под одним из деревьев стояла компания бродяг, безмолвная, неподвижная. Сердце у меня екнуло.
— Ну, дружище, до скорого…
— Нет, старик, я провожу тебя до дороги.
— Не надо. Какого черта тебе навлекать на свою голову опасность, да и особой нужды в этом нет.
Мы шли, спотыкаясь о камни и выбоины. Прошли почти рядом с группой бродяг. Они молча смотрели на нас, не двигаясь с места.
— Ждут Куате.
— Я вернусь. Было бы величайшим свинством бросить его одного.
В этот момент раздался оглушительный треск разбитого стекла и деревянных оконных рам. Мы оглянулись на барак. Свет был таким неясным и обманчивым, что различить происшедшее в действительности, да еще с такой молниеносной быстротой, не было решительно никакой возможности. Чья-то тень, подобно разбегающемуся перед взлетом кондору, метнулась в проеме окна; затем крики, топот ног, полная темнота в бараке, погоня, тяжелое дыхание главного впереди, истошные вопли:
— Держи! Вяжи его…
