— Где твой брат хочет поговорить с доктором Стеком?
— Он будет ждать в ивовой роще в маленьком каньоне к востоку от Аламосы.
— Когда? — Рафи отчаянно хотелось спросить у Лозен, поедет ли она с братом.
— Через месяц. На новой луне.
Рафи помнил, что это слово означает «хорошо». Скорее всего, девушка полагала, что переговоры подошли к концу.
— Спроси ее про Пандору, — коснулся Цезарь локтя друга.
— Как поживает та девушка, которой мы помогли вернуться в племя? — послушно поинтересовался Рафи.
— Она все еще жива.
«Она все еще жива». Что ж, времена сейчас такие, что, пожалуй, ничего другого знать не нужно. До Рафи неожиданно дошло, что сейчас у него появился шанс, о котором он уже давно мечтал. Он наконец-то стоит лицом к лицу с женщиной-аиачем, которая спокойно с ним разговаривает, вместо того чтобы всеми силами пытаться его убить. Вроде бы беседуй на здоровье, а в голове вместо вопросов — звенящая пустота. Спросить, съели ли они лошадей, которых угнали из форта месяц назад? Или как поживает подзорная труба, которую она когда-то украла у него?
— Твой народ страдает? — Стоило Рафи задать вопрос, как он тут же показался нелепым. Само собой, страдает. Или нет? Обычно апачи сами несли страдания другим, а сами, казалось, были им не подвержены.
Лозен подняла руку ладонью к себе и сжала ее в кулак, оставив направленным к небу лишь мизинец.
— Мы носим наши жизни на кончиках ногтей, — сказала она спокойно, без горечи и злобы, хотя у нее были основания негодовать.
Пока Рафи переваривал ответ, Лозен со своей спутницей скрылись в темноте. Казалось, их силуэты, очерченные светом звезд, только что стояли перед ним, как вдруг в один миг пропали — словно призраки, которых так боялись сами апачи.
— «Мы носим наши жизни на кончиках ногтей», — недоуменно повторил Цезарь. — И что же это может означать?
— Не знаю.
На самом деле Рафи знал. Просто не мог объяснить.
Когда Рафи, добравшись до Санта-Фе, заглянул к Стеку, доктор сидел, склонившись над столом, и с мрачным видом писал ответ на очередное распоряжение генерала Карлтона. Сдвинув очки на кончик тонкого носа, Стек глянул поверх них и просиял, увидев перед собой Коллинза. Стоило доктору узнать о том, что Викторио просит встречи с ним и готов договориться о мире, при условии что его племени разрешат остаться в родном краю, как настроение у Стека заметно улучшилось.
Отправившись на следующее утро в путь в обществе Рафи и Цезаря, он что-то с довольным видом напевал себе под нос, покуда приятели по очереди прямо в седлах, передавая друг другу книгу, читали вслух «Двенадцатую ночь».
— Мне эта пьеса нравится больше остальных, — признался Цезарь.
— И почему же? — поинтересовался доктор Стек.
— Потому что брат Виолы Себастьян на самом деле не утонул, оказался жив-живехонек.
— А у тебя есть брат?
— Был. Сейчас он на небесах.
— Число наших братьев и сестер определяет Господь, — заметил Стек, — но он не ограничивает нас в друзьях.
«Которых в здешнем краю отыскать сложнее, чем зубы в клюве у курицы», — добавил про себя Рафи, порадовавшись, что ему все же удалось найти друга в лице Цезаря. Большую часть дороги до Боске-Редондо протяженностью почти полтораста километров они читали «Двенадцатую ночь».
Генерал Карлтон приезду гостей не обрадовался.
— Запрещаю! Ни за что! — гремел он, грохоча кулаками по столу с такой силой, что на нем подпрыгивали перьевые ручки, чернильница и счетная книга. — Все решения по индейцам в Нью-Мексико принимаю я. Я здесь представляю власть!
Стек не терял надежды, что у генерала осталась хоть капля здравого смысла, к которому доктор и воззвал:
— Но предложение Викторио устроить резервацию в его родном краю вполне разумно. Я уверен, что нам с ним и прочими апачами чирикауа удастся прийти к соглашению, которое всех устроит.
— Вы и близко не подойдете к Викторио! — взревел генерал. — С ним будет вести переговоры один из моих офицеров. Он поставит его племя перед выбором: либо они подчинятся армии Соединенных Штатов Америки и мирно переедут в Боске-Редондо, либо я объявлю на них охоту и перебью всех до последнего.
— Но это же чудовищно!
— Извольте немедленно уйти! — Глаза Карлтона, казалось, вот-вот вылезут из орбит. — Если вы осмелитесь сюда вернуться, я прикажу солдатам вывести вас вон.
Майкл Стек оперся рукой о стол, подался вперед к разъяренному генералу. Палец доктора замер в сантиметре от носа вояки.
— Вы сумасшедший, — тихим, спокойным голосом произнес Стек. — Лицемерный, жадный, жестокий, безмозглый, ничего не желающий видеть психопат с манией величия.
Рафи никогда раньше не доводилось слышать о мании величия, но определение пришлось ему по вкусу. Равно как и слово «психопат», которое как нельзя лучше подходило Карлтону.
