— Знаешь что, старина? — промолвил Джеффордс. — Армейский хирург мог бы попробовать тебе помочь.
— Эту беду послал мне Даритель Жизни. — Кочис положил ладонь на опухоль внизу живота. — Сам ведь говорил: «Из двух зол выбирай меньшее». — Он сухо улыбнулся: — Бледнолицые лекари порой отрезают больше необходимого.
Рафи с Томом прекрасно поняли, на что намекает вождь. Как-то к армейскому хирургу обратился молодой воин-чирикауа с жалобой на зараженную рану на ноге. Врач отрезал ему ногу по самое основание, а потом хвастался, что таким образом обезвредил еще одного апача.
Кочис повернулся к Рафи и заговорил. Грезящий принялся переводить:
— Он говорит, что много лет назад видел, как ты грузил багаж на дилижанс. Бледнолицые словно обезумели, но ты прочитал заклинание, и они успокоились. Вождь хочет знать, что это было за заклинание.
Рафи, прищурившись, принялся копаться в памяти. Он не мог припомнить, чтобы когда-то колдовал. Наконец его осенило: вождь имеет в виду монолог Гамлета. Кочис тогда стоял в толпе возле почтовой станции и с тех пор, видимо, ломал голову над смыслом слов, которые произнес тогда Рафи. Но как, во имя всего святого, передать смысл монолога апачу?
После долгих раздумий Рафи наконец заговорил:
— То, что ты услышал, написал один великий сказитель. Он жил давным-давно, примерно в те времена, когда испанцы пришли в эти края. Бледнолицые до сих пор помнят его слова.
Кочис подался вперед. В его преисполненных боли глазах пылало жаркое пламя!
— Кем он был? Святым? Шаманом?
— Нет, просто обычным сказителем.
Рафи стал переводить монолог, призвав на помощь все свои знания языка апачей. Порой он переходил на испанский. Когда и это не помогало, он обращался к Грезящему и Джеффордсу за помощью.
Кочис выставил ладонь, прерывая Рафи:
— Сказитель был бледнолицым?
— Да.
— Его народ тоже пользовался пращами и стрелами? Как и мы?
— Да.
— Занятно. — Вождь позволил себе прислониться к дубу и жестом попросил Рафи продолжать.
— Твой сказитель рассуждает о грезах и смерти. Он рассказывает о душевных муках и страданиях. — Старый вождь улыбнулся: — Для бледнолицего он был весьма умен. — Кочис снова дал знак, чтобы Рафи продолжал.
Когда Коллинз опять заговорил, он понял, что индеец прав:
Шекспир с тем же успехом мог вложить слова Гамлета в уста Кочиса, хотя английский поэт ни во сне, ни наяву не мог и помыслить о череде испытаний, выпавших на долю апачей. Пожалуй, Кочис преуменьшил талант великого барда. Шекспир был гениален, а не просто умен.
До Рафи неожиданно дошло, что он, принимая во внимание обстоятельства, все же не чужд молитве. Обычно он не тревожил Всевышнего по пустякам, но сейчас обратился к Богу с просьбой не дать Кочису умереть до их с Томом отъезда. От Джеффордса Рафи узнал одну важную вещь: племя Кочиса считало, что вождя либо отравили, либо навели порчу. И в том, и в другом случае подозрение в совершенном злодеянии первым делом падало на всех бледнолицых. Рафи знал, как апачи снимают порчу: подвешивают колдуна на дереве вверх ногами, а под головой разводят костер.
Подумал Коллинз и о шатком мире, который Джеффордс и Кочис с таким трудом поддерживали в этой дикой глуши, находившейся во власти чирикауа. Договор о мире являл собой джентльменское соглашение, никто никаких бумаг не подписывал, хотя, если подумать, власти все равно не стали бы на эти бумаги смотреть. Что же будет, когда Кочис умрет?
