— Мягкая Висячая Шляпа говорит, что собирается объединить наш народ. Чтоб все были вместе: обитатели Белогорья, жители Сан-Карлоса, тонто, аравайпа, койотеро, чирикауа и даже Длинношеий со своим племенем.
— Но это невозможно, — возразил Кайтеннай. — Они… они же ненавидят нас, а мы их.
— Бабушка, — обратилась к Лозен Широкая, — а ты что скажешь?
Лозен вскинула подбородок. Пламя озарило ее лицо.
— Будь я одна, — тихо ответила она, — я бы отправилась на юг, в Мексику. Но какой смысл жить там без родни? Соплеменники зависят от нас. Мы не можем их бросить. Брат мой — сердце мое и десница моя. Куда он, туда и я.
— Говорят, что в Сан-Карлосе летом мухи выедают глаза лошадям, — произнес Кайтеннай.
— Если там будет плохо, уедем, — в который раз повторил Викторио.
Колченогий встал, хромая подошел к лошади и затянул подпругу. Люди принялись прощаться, обнимать друг друга и тихо шептать: «Да будем мы живы, чтобы встретиться снова». Уа-син-тон спешился, чтобы заключить в объятия отца. Затем он развернулся, снова вскочил в седло и поскакал прочь с Освобождающим, Колченогим и остальными апачами.
Цезарь и другие бойцы Девятого кавалерийского полка ехали впереди длинной вереницы индейцев, которые либо сидели в седлах, либо шли пешком. Процессию замыкал Рафи с апачами-полицейскими. Цезарь предложил провести племя в обход Централ-сити, но Клам отказался. Причина отказа была понятна: у Клама в фургоне сидели в цепях всеми ненавидимый Джеронимо и пятеро его подельников. А теперь за фургоном еще и следовало четыре сотни апачей. Агенту хотелось устроить триумфальное шествие в свою честь.
Мысль о том, какие муки предстоит пережить несчастным, безмерно терзала Цезаря. Женщины и дети с плачем цеплялись за тех, кто отказывался отправляться в путь. Кто-то постоянно бегал к своим жилищам и обратно, чтобы забрать последние вещи. Больных усадили на лошадей или положили на сделанные впопыхах носилки. Старики еле плелись, таща на себе узлы и корзины. Чтобы никто не передумал и не решил вдруг вернуться, солдаты предали жилища огню.
Весьма вероятно, Клам не знал, как отреагируют жители Централ-сити на процессию индейцев. Или знал, но ему было все равно. Так или иначе, это не имело значения. Цезарь приказал солдатам не забывать об осанке, сидеть в седлах как можно прямее и смотреть строго перед собой. Все они понимали, что их ждет. В Централ-сити в основном жили южане, которые в равной степени ненавидели и апачей-полицейских, и пленных индейцев, и чернокожих солдат, и их белых командиров-северян.
— На выпады не реагировать, — строго-настрого наказал Цезарь солдатам. — Ехать молча. По сторонам не смотреть.
Едва отряд миновал первый дом по главной улице, началось улюлюканье. Женщины предпочитали стоять кучками на безопасном расстоянии, а мужчины высыпали из салунов, постоялых дворов и лавок.
— Полюбуйтесь, люди добрые! Власти нацепили форму на черномазых макак! — крикнул кто-то.
Белым офицерам тоже доставалось изрядно. «Сраные янки!» и «Негролюбы!» были самыми мягкими из оскорблений, раздававшихся в их адрес.
Когда показался фургон с Джеронимо и другими вождями апачей, улюлюканье сменилось проклятиями. Цезарь знал, что горожане не будут стесняться в выражениях. Более того, он заранее предвидел, что толпа начнет кидаться грязью, навозом, камнями, гнилыми овощами да и вообще всем, что попадется под руку.
Цезарю отчаянно хотелось обернуться на вереницу индейцев. Его так и подмывало пустить лошадь рядом с Одинокой, Вызывающим Смех и двумя их сыновьями, чтобы защитить их, уберечь от унижения. Увы, это было не в его власти.
«Жизнь тяжелая штука, — билась мысль у него в голове. — Чертовски тяжелая».
Дорога на Сан-Карлос вела через горы. По ночам температура падала ниже нуля, а днем наступала пора пекла, что лишь добавляло путникам мучений. Каждый вечер Джон Клам пересчитывал индейцев по головам и неизменно приходил к выводу, что народу становится все меньше и меньше. Ежедневно приходилось рыть новую могилу, и, как правило, не одну. С наступлением темноты некоторые апачи покидали отряд, с каменными лицами исчезая во мраке.
Рафи пытался помочь старику, тащившему на закорках корзину с обессилевшей женой. Индеец прорезал в корзине отверстия для ног супруги, которые более не слушались ее. Таща поклажу на спине, он переходил вброд реки и карабкался в горы. Когда впереди показался особенно крутой склон, Рафи уговорил старика согласиться на помощь, но дед все равно путался под ногами, стараясь поспеть за Рафи: он очень боялся, что бледнолицый уронит его жену. После этого старик больше никому не разрешал нести корзину с супругой.
Еще в самом начале пути родня Викторио раздала лошадей тем, кто нуждался в них больше всех. Себе семья оставила лишь одну — для Состарившейся, которая приходилась матерью Текучей Воде и Ветке Кукурузы. Увы, лошадь в скором времени пала, и старухе пришлось идти самой, а на трудных участках ей по очереди помогали дочери.
