Рафи надеялся, что однажды кто-нибудь пристрелит капитана. Порой он подумывал сделать это сам.
— Рафи, капитана Хукера надо остановить. Он всеми силами старается вогнать своих бойцов в могилу.
— Я знаю, он болван и псих… — начал было Коллинз.
— Я не об этом, — махнул рукой Цезарь.
— А о чем?
— Он ведет себя так, словно в этом краю нет никакого бесчинствующего Викторио. Ставит коней на выпас в нескольких километрах от форта, будто сам просит апачей, чтобы они увели у него весь табун. А когда солдаты уходят в караул или пасти лошадей, он запрещает заряжать пистолеты и седлать коней.
Рафи знал, что Цезарь не склонен ко лжи или преувеличениям, но все же ему было сложно поверить, что даже такой человек, как капитан Хукер, станет отправлять солдат за пределы форта безоружными, лишив их к тому же возможности нагнать лошадей, если некоторые вдруг решат сбежать.
— Когда буду играть с офицерами в карты, попрошу их подать рапорт на Хукера, — пообещал Рафи. — Господь свидетель, я уже много раз писал Хэтчу, но это не помогло.
Увы, когда они добрались до форта, капитан Эмброуз Хукер оказался на месте. Он ворвался в конюшню в тот самый момент, когда Рафи в угловом стойле приводил в порядок своего гнедого. Хукер от всей души хлестнул арапником по спине солдата, собиравшего лопатой навоз.
— Никогда не видел, чтоб ниггер хоть что-то по-человечески сделал. — Капитан занес руку для нового удара, но солдат попытался заслониться лопатой, что разъярило Хукера еще больше. — Да я тебе сейчас все зубы повыбиваю! — взревел он.
— Эй! — крикнул Рафи. Он отшвырнул мешковину, которой протирал бока гнедому, и вышел из стойла. — Ты что творишь?
— Вбиваю этой скотине в голову разницу между солдатом и макакой с плантации.
— Завязывай! — Рафи схватился за арапник.
— Уйди с дороги, щенок.
— Завязывай, — повторил Рафи. — А не то выдеру тебя твоей же плеткой. — Он дал знак солдату уносить ноги, что тот и сделал.
— Из ниггера такой же солдат, как из шлюхи святая! — Хукер кипел от ярости. Рафи как-то видел выражение глаз быка, объевшегося астрагала[112]. Глаза у капитана сейчас были точно такими же. — Я буду только рад, когда апачи перебьют всех этих сраных черномазых.
Оставив капитана чертыхаться и сыпать проклятиями в одиночестве, Рафи отправился к себе в комнату писать очередное письмо полковнику Хэтчу. Жизненный путь капитана Хукера пестрел выговорами, сварами и ссорами, понижениями в звании и трибуналами. Буквально только что капитан был заключен под стражу за избиение чернокожего сержанта, которого Хукер предварительно связал. Но когда Викторио вышел на тропу войны, полковник Хэтч столкнулся с острой нехваткой офицеров и приказал выпустить Хукера.
Рафи, будучи человеком миролюбивым, редко испытывал к людям неприязнь, но Эмброуза Хукера он ненавидел люто, как некогда Седраха Роджерса.
Женщины стояли под дождем и с бесстрастным выражением на лицах наблюдали, как солдаты помогают детям и старикам выбраться из фургона. Затем солдаты с Цезарем обступили борта и перемазанные грязью колеса. Возница щелкнул кнутом, натянулись ремни упряжи, а бойцы налегли на повозку с такой силой, что у них голова закружилась. Колеса провернулись вокруг оси, фургон проехал по топкой грязи полметра, после чего снова завяз.
Караван состоял из четырех подвод и двенадцати фургонов, выделенных для перевозки женщин, детей и стариков, оставленных Викторио, когда тот со своими воинами пустился бесчинствовать по краю. Позади осталась едва ли четверть пути общей протяженностью свыше шести сотен километров — пути, конечной точкой которого была резервация Сан-Карлос. Дорога шла в основном по горам, но сейчас она раскисла и представляла собой ледяную жижу и топкую грязь. По этой причине даже старикам большую часть пути предстояло преодолеть пешком. Помимо всех этих бед имелась еще одна: конвой возглавлял капитан Эмброуз Хукер.
По уму, следовало обождать с переселением племени до весны, но армейские чины вместе с кабинетным начальством в министерстве внутренних дел сочли за лучшее держать родственников воинов-апачей в качестве заложников именно в Сан-Карлосе. Кто-то решил, что с таким козырем на руках будет проще договориться с Викторио.
Цезарю оставалось только радоваться, что его родня из племени скрылась вместе с Викторио. Да, сейчас они находились в бегах, но, по крайней мере, были избавлены от тех страданий, что испытывали остальные. Цезарь ужасно тосковал по очаровательному дуракавалянию Вызывающего Смех, да и племянника, Освобождающего, давно не видел. Юноше сейчас, скорее всего, уже исполнилось семнадцать.
Цезарь проехал вдоль вереницы фургонов, остановившись у пятою с конца. В нем ехали взрослая дочь Викторио, ею вторая жена Ветка Кукурузы, ее мать и несколько маленьких детей. Все они ужасно отощали и были одеты в лохмотья Ветер с дождем изорвали парусину фургона, и потому, чтобы хоть как-то согреться, несчастные сидели, прижавшись друг к другу.
