«Глаза у Пухлячка честные и веселые, — хотелось ей сказать. — Он предлагает наилучший для нас вариант».
— Нет! — произнес Джеронимо, будто сплюнул. — Ты обещал дать коровам отдых, позволить им попастись. Пусть бледнолицые только попробуют наутро забрать у нас скот! — Индеец распалялся все больше, нервно перекладывая винчестер из руки в руку. — Зачем ты разбудил меня и заставил подняться ради такой ерунды?
Он уже собрался уйти, но тут затараторил сержант Моисей, и слова его разили хлеще пуль:
— Ты сейчас говоришь глупо, словно ты из народа Безмозглых. — Моисей давно испытывал ненависть к Джеронимо и сейчас наслаждался возможностью его обличить. — Молодой
Сержант был готов говорить и дальше, невзирая на попытки Джеронимо его перебить. Лозен заметила, что старый вождь от такого напора заколебался. Когда сержант сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, а бой вступил Пухлячок:
— Быть может, Джеронимо опасается, что его отряд не сможет улизнуть, не разбудив при этом двух бледнолицых и пятерку ковбоев?
Сперва Лозен оскорбилась не меньше Джеронимо, но потом поняла задумку Пухлячка. Она вполне могла сработать. Несмотря на острый ум, предводитель апачей был на редкость тщеславен.
Джеронимо даже притопнул ногой от возмущения:
— Мои люди способны прошмыгнуть мимо твоего носа, а ты этого даже не заметишь.
Лицо Пухлячка расплылось в озорной улыбке, которой он сразу же очаровал Лозен.
— Занятная выйдет шутка, — заявил лейтенант. — Представьте: проснутся люди утром, глядь, а индейцев уже и след простыл. Ни мулов. Ни лошадей. Ни скота.
Джеронимо по-прежнему хмурился, но Лозен научилась читать выражение его лица с той же легкостью, как и следы, оставленные на мокром песке. Перспектива утереть бледнолицым нос пришлась ему по душе.
Лозен ощутила, как напряженная атмосфера в палатке медленно начала разряжаться. На смену ей пришли возбуждение и восторг, которые всегда посещали шаманку, когда она собиралась украсть лошадей из-под носа у синемундирников. Сейчас ей предстояло увести не скакунов, а соплеменников.
Пристав и таможенник проснулись приблизительно через час после восхода солнца. Мучимые последствиями вчерашних возлияний, оба вооружились полевыми биноклями и в одних кальсонах взобрались по лестнице на плоскую крышу дома, где и обозрели окрестности. Равнина, куда ни кинь взгляд, была пуста — лишь Дэвис сидел на ящике из-под галет, а рядом с ним грустил мул.
Изрыгая проклятия, пристав с таможенником спустились, натянули одежду и с важным видом направились к Бритту.
— Где индейцы?
— Смылись.
— Я что, слепой, по-вашему?! — взорвался пристав. — Сам вижу, что смылись. Куда они сбежали?
— Понятия не имею, — пожал плечами Дэвис. — Приехал мой начальник, лейтенант Блейк. Он и принял командование. Мне он приказал остаться здесь, во всем вам содействовать и дать нужные показания в суде, а сам куда-то уехал с индейцами — часов десять назад. Сейчас они уже километрах в шестидесяти отсюда. А направиться они могли куда угодно.
— Лжете, — процедил пристав.
— Может, и лгу, — охотно согласился Бритт. — Только вы все равно ничего не докажете.
Пристав и таможенник переглянулись.
— Похоже, нас обвели вокруг пальца, — наконец признал очевидное пристав. — Можно ехать домой.
— Если я вам больше не нужен, то я вернусь к месту несения службы, в Сан-Карлос, — сообщил лейтенант.
— Да катитесь вы хоть к черту, скатертью дорога, — фыркнул пристав, но все же крепко пожал Дэвису руку: — А вы ловкач, лейтенант, вам палец в рот не клади. Расскажи мне кто такое, не поверил бы.
Пристав с таможенником отправились обратно в дом, а из-за забора на них глядели скалящиеся ковбои.
Лейтенант-синемундирник по кличке Пухлячок взял у Косоглазки тюк с сеном, положил на весы и перерезал стягивавшую сено лозу. Тюк развалился, и на землю покатился тяжелый булыжник. Пухлячок наклонился, подобрал его и бросил в кучу таких же булыжников, обломков веток мескитовых деревьев и пучков мокрой травы, которые успел обнаружить в сене за нынешний день.
Морщинистое лицо Косоглазки скуксилось.
Косоглазке было шестьдесят лет, кожа у нее была смуглой и сухой, как прошлогодняя трава, зато возмущалась она с такой энергией, что позавидовали бы и молодые.
