Это были первые трупы, которыми она воспользовалась в качестве укрытия, но дальше тел нашлось больше чем достаточно. Практически у каждого из них солдаты сняли скальп и отрезали правое ухо. Ради правительственной награды мексиканские уланы обрекли души апачей до скончания веков скитаться обезображенными — преступление столь же тяжкое, как и само убийство.
Сестра ползла на животе, пока не добралась до обугленных останков шалаша, в котором жил ее отец. Сам он лежал навзничь у входа. В руке у него всего еще был лук с вложенной в тетиву стрелой. Выпустить ее он не успел: мексиканский улан пробил ему грудь пикой и пригвоздил к земле. Голова отца была повернута к девушке, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом дочери. Глаза отца оставались открытыми: казалось, он вот-вот раскроет рот и потребует выдернуть у него из груди копье, чтобы он смог встать.
Одеяла, принадлежавшие отцу, могли бы пригодиться — ночи в горах холодные, — но Сестра и пальцем не притронулась к вещам покойного. Она не сняла у него с пояса кинжал в ножнах, не попыталась разжать пальцы отца, чтобы взять лук. Возьмешь что-нибудь у мертвеца — привлечешь внимание его души, которая потом будет вечно таскаться за тобой.
По высохшему руслу Сестра добралась до лагеря, где жили Бабушка и Текучая Вода, но не нашла своих родичей. Может, их убили и сейчас они лежат мертвые где-то в кустах, или прячутся во мраке ночи, или их увели с собой мексиканцы, чтобы продать в рабство.
Под обугленными развалинами своего шалаша Сестра отыскала одеяло. Огонь лишь тронул его края, так что им вполне можно было пользоваться. По-прежнему лежа на животе и с опаской поглядывая по сторонам, девушка скатала одеяло в плотный рулон. Сунув руку в один из мешочков, висевших у нее на поясе, она достала несколько запасных шнурков для мокасин и связала их вместе, затем получившейся веревкой перетянула края свернутого одеяла и закинула его себе за спину.
Внезапно ее охватил ужас. Неужели все погибли? Неужели мексиканцы из Ханоса устроили засаду на ее брата и остальных мужчин? Неужели она осталась одна и от долины на севере, которую ее народ зовет домом, ее отделяют долгие дни пути?
Соскользнув по склону на дно ущелья, Сестра решила, что тут достаточно безопасно. Теперь можно было встать и перемещаться дальше на полусогнутых ногах, пригнувшись при этом к земле. Осторожно ступая, она отыскала маленький ручеек, служивший источником воды для всего лагеря. Девушка сделала несколько глотков — достаточно, чтобы смочить горло и облегчить жажду. Затем она двинулась вперед, перемещаясь в темноте неслышно, словно струйка дыма.
К тому моменту, как она достигла подножия горы, на землю уже успела опуститься ночная прохлада. Перед Сестрой раскинулась долина, что вела к реке Ханое и зарослям кактусов, ивняка и кустарника. Там должны были встретиться пережившие налет. Бегом она добралась бы туда в один миг, но рисковать не хотелось. Не исключено, что где-то там, во тьме, притаились в засаде солдаты, которые только и ждут, что она на них выскочит.
Выбравшись из ущелья, девушка приникла к земле и поползла, работая руками и ногами. В лагере у детей была любимая игра «подкрадись и замри». Теперь Сестра поняла ее смысл.
Рафи Коллинз и Авессалом Джонс стояли у барной стойки, расположенной в самом конце «Ла люз» — питейного заведения, принадлежащего донье Иоланде. В центре зала расположился бильярдный стол, вокруг которого толпились техасцы со своими лошадьми. Стол повидал виды: он успел пострадать от многочисленных партий, сыгранных на нем техасцами и другими посетителями столь же буйного нрава. Отличительной особенностью стола являлось мраморное основание — когда-то потребовалось участие чуть ли не всех жителей Месильи, чтобы извлечь его из фургона и притащить сюда. Длинные лузы из красного шелкового шнура по углам стола принимались раскачиваться всякий раз, когда его задевала одна из лошадей.
Техасцы играли в бильярд верхом. В строгой очередности каждый игрок, оставив в стремени ту ногу, что была поближе к столу, высвобождал вторую ногу и наклонялся так, чтобы кий оказывался вровень со столом. Возможно, в этой игре имелись какие-то правила, но сторонний наблюдатель вряд ли сумел бы понять, в чем именно они заключались. Всякий раз, когда кому-то удавалось загнать шар в лузу, везунчик издавал боевой крик команчей, от которого у Рафи стыла в жилах кровь, а по телу бежали мурашки.
В зале стоял страшный шум, а в воздухе могла бы еще клубиться и пыль, но ей мешал подниматься густой слой табачных плевков, покрывающих земляной пол. Рафи этому был только рад. Прошлым вечером он пригнал в Месилью из Эль-Пасо фургон с солониной и мукой. Шестьдесят километров как-никак, так что пыли он в дороге успел наглотаться досыта. Едва мулов не загнал, чтоб домчаться быстрее: кто долго копается, тот апачам попадается; для индейцев копуши — легкая добыча.
