Подобное ему неоднократно доводилось видеть и раньше. Время от времени пассажиров охватывали приступы безудержной ярости. Причины были просты: многодневная бессонница в сочетании со страхом перед нападением команчей или апачей. Приступ начинался в тот момент, когда пассажиру все же удавалось задремать, но его что-то будило — шум либо случайный толчок. Бедолага, вообразив, что на экипаж напали, набрасывался на других пассажиров или, выпрыгнув из дилижанса, мчался со всех ног в пустыню.
Всякий раз Рафи клялся, что, как только ему удастся скопить на свой фургон, он тут же бросит работать на Баттерфилда и снова станет возить товары. Пусть в солонине и зерне порой заводились личинки и жучки, но они, по крайней мере, не устраивали шумных свар.
Участок маршрута, на котором работал Рафи, заканчивался здесь, на базовой станции в каньоне Сифон — одном из многих каньонов, которые вместе образовывали расселину протяженностью десять километров, отделявшую Дос-Кабезас от гор Чирикауа. Американцы прозвали эту длинную теснину перевалом Сомнений, а мексиканцы — Пасо-дель-Дадо, ущельем Игральной Кости. Название красноречиво намекало на то, что всякий, кто вершит здесь путь, играет с судьбой. На протяжении многих веков именно в этой теснине апачи нападали на странников.
Oглядев себя, Рафи обнаружил, что покрыт пылью с головы до ног. Взяв ведро, он отправился на речку, разделся, несмотря на холодный февраль, и окатил себя водой, приплясывая, чтобы согреться. Вытершись ветошью, он оделся, после чего отправился прикорнуть пару часиков на койке в подсобке. Когда он проснулся, у него все еще оставалось время до отправки: дилижанс в сторону Западного побережья ожидался не ранее чем через два часа.
Рафи вызывался помочь Джиму Уоллесу, начальнику станции на перевале Сомнений, таскать зерно и соль для солдат, вставших лагерем за гребнем на склоне. Лучшего извозчика, чем Джим, Рафи не встречал за всю свою жизнь. Говорил Уоллес тихим голосом и отличался редким здравомыслием; единственным поводом для гордости ему служил передний золотой зуб. У Джима были волнистые темные волосы, которые он зачесывал назад. Шрамы, покрывающие поджарое тело и руки, выдавали в нем человека, который успел за двадцать лет хлебнуть лиха в этом краю. Он немного говорил на языке апачей и всегда делился табаком с Кочисом. Именно Джим уговорил вождя снабжать станцию дровами.
Рафи решил пойти вместе с Уоллесом, поскольку тот упомянул, что в лагерь военных обещал заглянуть Кочис. Вождь приобрел большую известность среди индейцев, американцев и мексиканцев. Поговаривали, что одного его слова, а порой и взгляда оказывалось достаточно, чтобы усмирить самые буйные горячие головы среди апачей.
После того как Рафи с Уоллесом разгрузили все бочки у палатки, где располагалась полевая кухня, Коллинз отпустил Пачи поохотиться на кроликов, а сам присел у речки. Разбив тоненький лед, он зачерпнул студеную воду и мрачно оглядел выстроившиеся аккуратными рядами три десятка палаток. По идее, близкое соседство с солдатами должно было приносить облегчение, но Рафи его не чувствовал.
С точки зрения Коллинза, после прибытия младшего лейтенанта Джорджа Бэскома[53] обстановка стала только хуже. Рафи невзлюбил этого вояку с первого взгляда, когда лейтенант уверенным шагом вошел в здание станции, чтобы представиться Уоллесу. В близко посаженных голубых глазах Джорджа Рафи разглядел пламя честолюбия, но, увы, в них не наблюдалось ни капли интеллекта. «Недостатков у лейтенанта в избытке», — покачал головой Уоллес, ухватив самую суть.
Бэскома окружал черно-белый мир, в котором существовало лишь абсолютное добро и абсолютное зло — полутонов лейтенант не признавал. Людей он делил на тех, кто соглашался с его точкой зрения и был прав, и тех, кто ее не разделял, а значит, заблуждался. У Бэскома были лоснящиеся, по-детски пухлые щечки, а еще он носил клиновидную бородку, видимо призванную скрыть тот факт, что при создании подбородка лейтенанта у Всевышнего закончился материал. Бэском напоминал Рафи саламандру, рыскающую у речки в траве. Про себя Коллинз прозвал его Тритоном.
Погода Рафи тоже не радовала. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, сулившими снегопад. Солнечный свет едва пробивался сквозь облака, отчего казалось, что уже близится вечер, хотя на самом деле едва перевалило за полдень. Горы вокруг лагеря выглядели угрожающе.
Рафи окинул внимательным взглядом лошадей, привязанных рядом с палаткой Бэскома. Седла и упряжь были украшены перьями, звериными когтями и бисером, из чего Рафи заключил, что к лейтенанту наведались индейцы. Коллинз понимал, что судьба сейчас вряд ли сулит ему встречу с Лозен, но все равно поискал глазами ее кобылу. Интересно, где сейчас эта несносная девчонка и что она замышляет?
— Меня мучают дурные предчувствия. — Рафи вскарабкался на облучок фургона и устроился рядом с Уоллесом. — Этот званый вечер у Бэскома добром не кончится.
