В щеку Рафи впивались мелкие камешки. Он зажмурился и начал собираться с силами, чтобы еще раз попробовать встать. Когда его подхватила под мышки пара крепких рук, Коллинз попытался вырваться. Мелькнула мысль: «Интересно, успею я покончить с жизнью прежде, чем мне в этом помогут апачи — не торопясь и со смаком?» Но тут он ткнулся носом в кованые носки сапог сержанта Мотта и почувствовал, как Пачи лижет ему лицо. Сержант рывком поднял Коллинза и, закинув его руку себе на плечо, потащил к воротам.
Приподняв голову, Рафи увидел, как конюх бежит к дальней оконечности стены. Запрыгнув на нее, парень попытался ее перелезть. Из-за стены показалась макушка солдата, который пальнул прямо в лицо конюху и снова скрылся из виду. Конюх упал навзничь и замер. Рафи, Пачи и сержант Мотт проскочили в ворота, когда те уже начали закрываться. Еще мгновение, и солдаты задвинули массивный засов.
— А Джим Уоллес? — выдохнул Рафи.
— Он у индейцев, — бросил Мотт.
Коллинз покачнулся и прислонился к стене. Прикосновение к ней вызвало сильную боль в спине, но отстраниться уже не хватило сил, и Рафи просто съехал вниз, осев на землю. Прежде чем потерять сознание от потери крови, Рафи почувствовал приступ отчаянной досады: ну почему апачи не убили Джорджа Бэскома!
На ней была лишь набедренная повязка. Серебристый лунный свет подобно боевой раскраске освещал изгибы ее высоких скул и носа, очертания упругих грудей с торчащими сосками. Темные волосы развевались на фоне полуночного леса. Рафи отчаянно захотелось нырнуть вместе с ней в эту лесную чащу и больше никогда не возвращаться.
— Лозен.
Он произнес ее имя вслух или про себя? При всем желании Коллинз не смог бы ответить на этот вопрос. Он знал, что наг, безоружен и беззащитен, но его это не волновало.
— «Она идет, блистая красотою…» — Рафи удивился, что вспомнил этот стих, хоть и позабыл, какой поэт его сложил и от кого из офицеров он сам его услышал. — «Она идет, блистая красотою, цветущая земли роскошной дочь, одетая сиянием и тьмою, как дивная полуденная ночь»[54].
Девушка улыбнулась, и ее улыбка была светлой и чарующей, словно рассвет в пустыне, который, несмотря на всю свою красоту, сулит мучения и палящий зной, вынести который выше человеческих сил. Он пошел ей навстречу, будто околдованный, — тело двигалось само по себе. Она опустила руку себе на талию, и набедренная повязка соскользнула вниз.
«Боже всемогущий, — подумал он. — Ни одна из женщин не сравнится с ней в красоте».
Она окольцевала его руками, и он утонул в аромате дыма, полыни и лошадиного пота. Он принялся ласкать ее груди, осыпая их поцелуями. Она прижала его к себе, и он заключил ее в объятия. Его губы прикоснулись к шее Лозен, потом к плечу. Его охватила страсть такой силы, что он будто полностью растворился в девушке. Его кожа стала ее кожей. Когда Рафи целовал ее, его губы сливались с ее полными чувственными губами. Его кости стали ее костями, его желание — ее желанием.
Когда он вошел в нее, мышцы ее лона плотно, словно ладонь, обхватили его естество и принялись сжиматься в медленном, дразнящем, сводящим с ума ритме. Внутри у нее было обжигающе жарко. На секунду у Рафи мелькнула мысль, что сейчас он умрет от восторга, а потом все мысли куда-то пропали.
Он беспечно взглянул на кинжал в руке Лозен, сверкнувший в лунном свете, и тут же ощутил острие, ткнувшееся ему в кожу под ухом. Откинув голову назад, Коллинз покорно подставил горло.
В ушах эхом зазвучала старая песня индейцев навахо «Молитва ночи»:
Девушка расплылась в чарующей лукавой улыбке и нежным движением взрезала ему горло. Он достиг пика наслаждения в момент смерти, истекая горячей кровью и семенем. Но ради того счастья, что он пережил, можно было расстаться и с жизнью.
С громким стоном Коллинз проснулся. В груди заходилось сердце, а тело, несмотря на холод, заливал пот. Одеяла на койке были смяты и перекручены. В руке и плече пульсировала боль, отдающая в кости. Член тоже пульсировал, но быстро опадал. Рафи тяжело дышал, потрясенный ярким сном.
«Она идет, блистая красотою…» Лозен и раньше являлась к нему в грезах, но такой сон он видел впервые. Коллинз огляделся по сторонам. Он был в кладовой, примыкавшей к кабинету начальника станции. В этом кабинете Бэском устроил свой штаб и в данный момент спорил там с сержантом Моттом. Снаружи доносился рев мулов. По пронзительным крикам животных Рафи быстро понял, что их беспокоит. Он попытался сказать: «Дайте мулам воды», но во рту было сухо, как в пустыне, и Коллинз сумел лишь еле слышно выдавить: «Воды». Впрочем, его усилия пропали даром: из-за ругани за стеной его все равно никто не услышал бы.
