– А тебе по-прежнему хотелось ромашек из чужого сада, – засмеялась Стефания. Марина выбрала правильную тему и задала верную тональность бессонной ночи. Кое-как им удалось успокоить Анфису и удержаться самим от ненужных истерик. С рассветом придут решения, найдется выход даже из такой безнадежной ситуации. Им бы только скоротать эту ночь! И провести ее за разговорами у костра, в тепле и на сытый желудок оказалось не так уж сложно. Если ненадолго отвлечься от того, что с ними случилось, и вообразить, что они находятся в походе, то ситуация выглядит не такой патовой. Марине удалось увлечь их рассказами: вначале байками из ее рабочих будней, а потом разговор как-то сам собой соскользнул на личное. Данила в беседе не участвовал, сидел чуть поодаль и молча глядел на огонь. Но Стефании казалось, что он прислушивался к их женской беседе.
– Да не то чтобы мне хотелось ромашек… – продолжила Марина, таинственно улыбаясь, – к тому времени получила я уже свои ромашки. Поклонники всегда у меня были. Но такие… Несерьезные! А серьезный оставался лишь один. На пятом курсе я вышла за него замуж, как мама и напредсказывала. Только быстро поняла, что совершила ошибку. Мы с ним были из разного теста: я из сдобного, он – из пресного. Он – педантичный, с планами на неделю и на всю оставшуюся жизнь, любитель уюта, покоя и стабильности. А во мне оставалась та чертовщинка, которая с годами превратилась в изюминку.
Марина тихо засмеялась, и вместе с нею – Стефания с Анфисой.
– Мне хотелось пить жизнь, как шампанское. Быть одновременно тут, там и везде. Я мечтала объехать автостопом всю Европу, промчаться через Америку с севера на юг или наоборот, а потом улететь в Австралию. Я мечтала о такой тревел-жизни! А он мечтал о ребенке. В итоге мы развелись. Разошлись вроде мирно, каждый – в свою сторону. Какое-то время общались, а потом прекратили даже поздравлять друг друга с праздниками. Я исполнила свою мечту – побывала во многих странах, организовала сеть туристических агентств. Да и личная жизнь тоже вроде была. Поклонники всегда находились…
– Только опять – несерьезные, – вставила Стефания.
– Да. Те, которые сорвут для тебя ромашки в чужом саду. Которые даже подерутся в ресторане. Которые влезут ночью на балкон с розой в зубах. Или под тем же балконом фальшиво споют серенаду. Но никто из них не чувствовал, когда я начинала замерзать, и не вставал, чтобы принести из шкафа одеяло. Не грел к моему приходу на батарее домашние тапочки. Не готовил такой кофе, как он. И не прижимал к себе в тот момент, когда нужны были не слова, а только объятия. Несмотря на всю свою пресность, он очень тонко чувствовал такие моменты. Но что поделать! Мы разошлись, и все.
– Ты до сих пор по нему скучаешь, – подвела итог Анфиса. Марина не ответила, заерзала, будто отсидела ногу, а затем кивнула Стефании:
– Теперь твоя очередь.
– Я о себе уже рассказала.
– Только о профессии, – напомнила Анфиса, – а о личной жизни – нет.
– Я не люблю говорить о личном. Впрочем… Тут и рассказывать нечего! Недавно рассталась с парнем. Ничего серьезного и болезненного. Так, встречались, планов на будущее не строили. И разошлись по обоюдному согласию.
– А ты вообще влюблялась? – жадно спросила Анфиса. – Вот Марина, похоже, до сих пор любит бывшего мужа. А ты?
– Если скажу, откровенничать придется и тебе!
– Ночь длинная! – лукаво парировала Анфиса. – Ну? Влюблялась?
– Влюблялась, – улыбнулась Стефания.
Данила встал и отошел к куче хвороста. Женские откровения, похоже, ему осточертели.
– Взаимно? – допытывалась Анфиса.
– Там все было сложно… А потом он умер. Мне правда не хочется об этом говорить.
– Ох!
– Твоя очередь, – сказала ей Стефания. Анфиса не стала отнекиваться, подсела поближе к огню, так, что его отблески теперь освещали ее лицо, и вдруг тихо запела грустную песню на иностранном языке. Голос у нее оказался неожиданно глубоким, грудным и чистым.
Не только Стефания с Мариной слушали Анфису в изумленном молчании. Когда ее голос к середине куплета набрал силу в эмоциональном крещендо, Данила вернулся к костру и до окончания пения не сводил с Анфисы недоверчиво-восхищенного взгляда. И то ли печаль мелодии передалась Стефании, то ли песня задела старые воспоминания, но ей вновь стало грустно и одиноко, но не от того, что они оказались на этом острове, а потому, что рыжий был с нею груб, насмешлив и с трудом терпел ее общество, тогда как на Анфису смотрел таким взглядом. Ей не должно быть никакого дела до Данилы и его симпатий, но отчего-то Стефания испытала желание встать и уйти в ночь по берегу. Может быть даже наконец-то расплакаться… Но ничего подобного она не сделала и искренне поаплодировала Анфисе, когда та закончила петь.
– В песне говорится о птице, которая попала в клетку. И только когда она поет, чувствует себя свободной. Это старая испанская песня.
– Ты говоришь на испанском? – заинтересовался Данила.
– Немного, – скромно улыбнулась Анфиса. – Но только потому, что мне понравились несколько песен.
– Это твой репертуар? – оживился он, будто невзначай подсаживаясь к ней ближе.
– Нет.
