— Ты за*бал, — жестко говорит Син и сжимает воротник моей куртки, с новой силой впечатывая в стену, желая размазать. В помещении слышны звуки электрогитар, ударных, голос вокалиста и толпы. Шем и Райт только наблюдают за ситуацией, находясь явно на стороне Эванса. — Снова обдолбался?
— И? — равнодушно бросаю, встречая убийственный взгляд.
— Ты каждый концерт начинаешь с дорожек, хочешь сдохнуть? — шипит он, и по его суровому лицу ходят желваки.
— От пары дорожек не сдыхают, чувак, угомонись и убери руки. Мне мамки не нужны, — насмехаюсь и хлопаю его дружески по плечу.
Чего он так завелся? Сам же иногда на студии косяк выкуривает. Да, бля, все курят и нюхают — это нормально.
— Что дальше: героин, спидбол, ДОБ? Откинешь копыта, как *баный нарик? — нудит Эванс, но я молчу, безразлично мозоля глазами стену. Не хватает только Джинет и Купера. Представляю, как каждый отчитывает и показывает пальцем, мол, так нельзя, это плохо. Непроизвольно губы дрожат, и я вовсю ржу, но из-за грубого толчка о стену смех пропадает. — Считаешь себя самым умным? Рассказать о таких же умниках, как ты?
— Отвали, — отпихиваю руку и собираюсь выйти из гримерки, но Эванс хватает за локоть, останавливая.
— Я не закончил.
— Да мне похеру это нытье, дай я выйду отлить, — равнодушно протягиваю, но в разговор вклинивается Шем, затем Райт. Мозги вскипают, злость затапливает все блоки и сжигает систему, пока они нагружают кучей дерьма.
— А не пошли бы вы нахер? — ору во всю глотку, показывая пальцем. — Каждый из вас жрет алкоголь, курит, иногда дует и нюхает, так какого хера ко мне сейчас претензии?! Козла отпущения нашли?!
Отпираю дверь, чуть не срывая в порыве ярости с петель, встречая удивленных Джи и Ливию, пролетаю мимо, чтобы избежать дополнительных расспросов. Расталкиваю персонал и закрываюсь в туалете, подставляя голову под кран. Холодная вода остужает вскипятившиеся мозги, но гнев пульсирует и не отступает. Они рассказывают сказочки для дебилов о вреде наркотиков, употребляя наркотики. Сколько еще терпеть маразм. Может, послать к черту тур и свалить в Гренландию к эскимосам? Не, лучше туда, где тепло. Начало просто шик, нечего сказать, если продолжиться в том же духе, к концу мы конкретно пересремся. Контракт закончится, как и существование «Потерянного поколения». Закрываю кран и долго смотрю на отражение с прилипшими ко лбу волосами, с которых стекает вода. Сжимаю пальцы, слыша стук в дверь, но не откликаюсь.
— Нам выходить, — доносится приглушенно голос Шема. Да, надо ведь продолжать шоу и развлекать публику, снова улыбаться.
Второй сет отыгрываю на автомате, словно робот, перебирая вялыми пальцами и не ощущая былого адреналина. Вопли фанаток бесят, ослепительные софиты безжалостно режут сетчатку, а пульс подскакивает вместе с оглушительными басами. Мы выходим на бис, повторяя самые известные композиции, но во мне не горит желание дарить музыку, расслабляться на сцене, как раньше — я хочу поскорее смыться. Впереди города и шесть месяцев турне, тысячи фанатов и встреч. Вот бы уснуть, открыть глаза — и уже нет контракта, Купера и Штейера с условиями, нет бесящих друзей, рассказывающих о торчках и вреде наркоты. Я просто хочу получать как раньше кайф от выступлений, от игры на гитаре, а не ненавидеть гребаную жизнь с каждым вздохом и прожитым мгновением.
Не разделяю всеобщее ликование, следуя на автопилоте к гримерке, но окружающие с их веселыми рожами до тошноты раздражают. Я не выдерживаю и со всей дури ударяю Телекастером о стену, чувствуя внутри дежавю. Десятки глаз шокировано оглядываются и перешептываются, но я выкидываю сломанный инструмент и быстро скрываюсь в помещении. Это всего лишь вещь, которую можно заменить. Всего лишь бездушный кусок дерева со струнами, коих миллионы. Не успеваю закрыть дверь на замок, как на пороге маячит Ливия.
— Уйди, — коротко бросаю и отворачиваюсь, ища глазами виски, но Осборн видимо оглохла, потому что до сих пор торчит за спиной.
— Ты разбил гитару.
— И?
— Зачем?
Тяжело выдыхаю и смотрю на ее хмурое лицо, в карие глаза, где… Уже не вижу себя — это пугает и отталкивает. Я падаю с утеса: двести метров, чтобы сжечь оставшиеся страницы из мемуаров, откуда вырвано и развеяно по ветру много белых листов. Ливия не протягивает руку, не делает шаг и не произносит «Я не боюсь». Она уходит, и свет покидает долину безмолвия, долину одиночества и постоянных ветров. Только сапфировый свет проливает безразличие, и тени скользят вокруг. Моргаю и сглатываю, отгоняя странное наваждение.
— Почему ты никогда не понимаешь с первого раза? — цежу сквозь зубы, прищуриваясь, но не вижу на ее лице страха. Ливия закрывает дверь и опирается спиной, не отводя настороженного взгляда.
— Не делай этого, пожалуйста, — просит девушка с немой мольбой в карих глазах.
— Не делать что?
Ливия смотрит в сторону, перебирая волнительно пальцами. Пока за стенами кипит и шумит жизнь, в гримерке только накаленная атмосфера и бесстрастная тишина.
